Дмитрий Конаныхин – Тонкая зелёная линия (страница 48)
И круглая тяжесть. Тепло под боком. И среди больничных запахов – лекарств, хлорки из коридора, разогретых котлеток и мясной подливы, расчёсок, халатов, одеял, множества человеческих тел, запертых в медицински регламентируемой духоте, радости, слёз, горя, болезней, апельсиновой цедры на подоконнике – твой, единственный.
Такой запах, что ноздри щекочет. Такой, что всегда узнаешь, среди всех запахов отличишь – волчицей поскачешь, тигрицей прыгнешь, куницей побежишь – за семь морей, за тридевять земель, босыми ногами по железным мечам да по стальным топорам дойдёшь, диким зверем учуешь, вылижешь и согреешь, вдохнёшь, спеленаешь, в зубах унесёшь, шкуру с себя снимешь, укроешь – родное! Не отдашь! От всего мира заберёшь, спасёшь, себя забудешь.
– Боже… Боже мой…
– Да не «боже мой», а сынуля твой. Ишь, как смотрит. Таська, хорош реветь, бабка! Ну, Зоська, теперь заживём. Пригласишь путы резать? Когда пойдёт, не забудь. Или увезёшь? Увезёшь в свою Москву? Такого нашего богатыря? А наши девки тут как же? Полно девок нарожалось. Пищат стадом. А твой, говорю же, басом ревёт. Ну… Ну, Зося, давай, отдыхай. Таська, заканчивай. Перестань ты, дура. Я сама заплачу. А ну, прекращай! Тише ты, тише. Ну что ты, что… Сейчас… Сейчас уснёт она. Всё. Всё уже хорошо. Стоп! – Галина Викентьевна повернулась к Зосе. – Зося, а как назовёшь-то? Придумали, как назвать?
– Н-нет. Не п-п-при. Не придумали. Тётя Галя. Сп… Спасибо.
– Так! Прекрати! Пожалуйста! – Галя уже сама заплакала, улыбалась и вытирала щёки воротом белого халата. – Ты вот что, Васе скажи, пусть молодому папаше телеграмму даст. Там же ещё и отец где-то ведь есть? Где он у вас – на границе? Ну, так бейте телеграмму. Что он там волнуется-прохлаждается? Мужик у него, вон какой. Небось, весь в папу? Папаша такой же рыжий? Вот пусть и называет!..
Вот так, с третьего раза, я всё-таки родился.
И не надо сейчас о Троице…
5
А он, лейтенант Филиппов, и не прохлаждался, и не волновался. Совсем. Некогда было. Двенадцатая машина подряд – как прорвало – город просыпался. Люди ехали по своим делам – утренние, невыспавшиеся, хмурые, весёлые, зануды и труженики, уставшие, больные, вялые, бодрячки, курящие и наоборот, всякие, обычные советские граждане и на персональной «Волге» Сергей Сергеевич («Здравствуйте! Что, на боевом посту? Ну-ну. Если что… Ну, вы знаете»). Глаза, документы, глаза, салон, глаза, багажник, опять глаза в глаза. Не сказать, что все сияли радостью: «Опять погранцы свирепствуют, лучше бы на границу, всё бы им у города тереться».
Совсем чуточку осталось, суткам конец, скоро приедут сменять. Всё хорошо и даже совсем замечательно – жаль, конечно, что не погеройствовали, как в бравых мальчишечьих мечтах, и нет темы для будущего хвастовства, но ну его на хрен такое счастье, а то мало ли что, да и вообще, не малина, могут и другие такого счастья попробовать. Стоп, ну его на хер, такие мысли. А если тебе судьба, то куда деваться? И вообще, откуда такие мысли берутся, так что даже тошнит от их мерзости? Но не успеваешь подумать, потому что вон, в километре, гудя и погромыхивая железками, ползёт, не торопится первый автобус, и сердце как-то противно кудахчет и говорит: «Вот и всё. Всё, лейтенант. Всё».
– Товарищ лейтенант! – Андреев тоже что-то почувствовал.
– Изгельдов!
– Да, товарыш лэйтэнант!
– Павел, Асланбек, слушайте. Лейтенант сегодня у вас дурак. С придурью. Колхозник. Ничему не удивляйтесь. Асланбек, пойдёшь с борта водителя. Как я пойду.
Павел, встанешь в дверях. Если что увидишь, пойдёшь с другой стороны. Огонь не открывать! Оружие на предохранитель. Если он там, то ближе к водителю. Постараюсь, чтобы себя выдал, но не успел ничего. Асланбек, быстро положи мой автомат под сиденье, закрой машину, ключи в карман. Павел, держи мой пистолет.
– Товарищ лейтенант, вы, что же… Без оружия?!
– Павел, если он там, на живца будем брать. Что ему, второй пистолет дарить?
– Таварыш лэйтэнант…
– Всё, Асланбек, всё. Отставить разговоры. Исполнять!
Довольно плотненько, но не битком заполненный автобус истерично взвизгнул тормозами перед шлагбаумом. Полно женщин. Несколько мужиков в середине. Утро. Дремали. Отчего ж не поспать? На работу же ехали. Двери лязгнули. За баранкой – полноватый, седой водила с тяжёлым взглядом человека, вставшего в четыре утра и успевшего перелаяться со сменщиком и диспетчером. Обычные наши люди. Смотрели с досадливым любопытством: «Когда же этот цирк прекратится?»
А случился действительно цирк.
Изгельдов готов был поклясться, что лейтенанта подменили. Шаг, второй – и спина размягчилась, ссутулилась, чуть завихляла – лейтенант поставил носок хромового сапога на первую ступеньку и несколько раз прищелкнул пальцами. «Танцуэт?!» Фуражка чуть на бровь, улыбочка лёгкая – к водиле уже поднялся не лейтенант-погранец, а залесский «жидёныш», весёлый такой раздолбай.
С придурью.
Валенок.
– Здравия желаю! Проверка документов. (Взгляд на приборную панель.) Доброе утро, Николай Агафонович, как рейс?
– Да ничего так. Едем помаленьку.
Всем взглядам взгляд водилы: «Ты чё, пацан, совсем дурак? Что пристал?»
«Сам дурак», – и шёпотом:
– Николай Агафонович, ключи из замка зажигания вынул быстро, – и лёгкая улыбка глаза в глаза: «Только молчи, Николай Агафонович, только догадайся молчать».
Водила было дёрнулся осадить придурка, но что-то в улыбчивых глазах погранца ему не понравилось. Николай Агафонович отчётливо ощутил, как щекотно сочится пот сквозь кожу лба. Он послушно вынул ключи, положил в карман рубашки и даже застегнул, стараясь понять лейтенанта, с ленивой улыбочкой рассматривавшего путевой лист:
– Молодец. Сиди ровно.
И Алёшка сделал шаг. Две тётки слева, не прекращая тараторить, протянули пропуска. Справа, сразу за водителем, сидел дедок с большой сумкой. Рядом, видимо, благоверная супруга. За ними клевали носами две девчонки. Взгляды. Раздражение. Никто не возмущался. Привычка.
Второй шаг. Слева сидела женщина в тёплом не по сезону пальто и голубом платке. Деревенские. Явно возвращалась из гостей. На плече женщины спала девочка лет семи – ротик открыт, тоненькая ниточка слюны, бровки подняты. Разоспалась рядом с мамой. Мамино тепло самое баюкальное.
В дверях на нижнюю подножку встал Андреев. Слишком бледный. Слишком серьёзный. Честный парень. «Ай-ай-ай, – подумал Филппов. – Ай-ай-ай, как нехорошо». Но уже ничего нельзя было поделать. Ничего нельзя было исправить – во всём автобусе, остановленном на проверку, спали два человека – девочка и мужик у окна, впереди справа. Левая рука на переднем сиденье, голову опустил.
Недвижно.
Слишком неподвижно.
Всё, можно было уже не дёргаться.
Алёшка улыбнулся во все зубы. Перед глазами – Томка, старая кирха, дождь в глаза… И «финка» Штырова – «Сука!» – сквозь вопли первейшего панка Ронни Селфа: Oop-scooby-dooby-lena, go-gal-go!
«Потанцуем, “Жидёныши”».
Сдвинул фуражку на затылок. Вытер ледяной лоб.
– Жарковато одеты, мамаша. Весна уже. В Ленинское?
– В Ленинское, – тихо и устало ответила женщина, упрямо сверля ненавидящим взглядом чересчур развязного погранца: «Ещё Лизочку разбудит, ирод!»
А ирод сделал четверть шага дальше по проходу. Пол-оборота. Незаметную синкопу. И повернулся пограничный придурок боком к спящему мужику. А на портупее – расстёгнутая кобура – «как надену портупею, всё тупею и тупею».
«Ну же! Ну!»
Так бьёт блесну хищная, уверенная, обожравшаяся щука – нахрапом, рывком, жёстко – двумя руками мужик вцепился в кобуру – и заледенел, ощутив пустоту. А сверху на него уже падал лейтенант и зло, по-лиговски, как брательник Яктык учил, изо всех сил ударил по глазам растопыренными пальцами.
И хрип, и рывок за пазуху – за стволом. Но погранец уже вцепился в руки. Повязал, навалился, прижал к стеклу.
«Как лоха на куклу!» – обожгло позором.
– С-с-сука! А-а-а! С-с-сука!
И дикий крик пассажиров в салоне.
Вскочившие мужики и тётки вышибли Андреева из дверей, будто не стоял, деревенская тётка бросила девочку между сидений и прикрыла телом, квочкой растопырив руки.
И ждал мой отец выстрела и чуда – беглый борец умело выкручивал руки, пальцы не выдерживали, скользили, разжимались, злости уже не хватало, секунду-две – и всё. И тогда Изгельдов, видя белые губы лейтенанта, сжал автомат, заклекотал отчаянно по-горски и изо всех сил ударил прикладом по стеклу – туда, где была голова зэка. Сталинит взорвался белым снегом, удар, второй!
На отца и беглого сыпалось крошево разбитого стекла, вокруг мучительно визжали и бестолково толкались очнувшиеся люди, перепуганный водила выпрыгнул из кабины и бежал в кювет, руками закрывая затылок и смешно шаркая стоптанными сандалиями.
И услышал беглый душегуб самый страшный, самый беспощадный и окончательный, морозным снегом шершавый, колючей проволокой звенящий, лютым лаем конвойных собак наполненный тихий лязг затвора – и ствол автомата воткнулся ему в левое ухо, раздирая кожу до крови.
– Атпусты лэйтэнанта! Зарэжу! – заорал Изгельдов, стоя на цыпочках и вдавливая ствол в ухо застонавшему убийце.
«Почему “зарэжу”, когда автомат?!»
И Алёшка Филиппов захохотал, без сил, и беглый зэк хмыкнул, сдаваясь, и даже сам Асланбек брови поднял в изумлении от своих слов.
Господи, да что такое человек, если в секунду смерти смеётся? Что отделяет человека от зверя? Случайность? Судьба? Долг? Совесть? Господь Бог? Что смотришь, старик? Что не так? Было уже? Всё нормально. Не будем тревожить старика Хемингуэя.