Дмитрий Конаныхин – Тонкая зелёная линия (страница 34)

Как же солнце светит… Левой щеке тепло, правую скулу сводит льдом. Щека свежебритая задубела. Оно, конечно же, лучше бы не бриться, но не по уставу. Странная штука этот устав. Громкие слова – закон для мужчин. А по делу – посмотришь – детский сад какой-то. Всё расписано, всё продумано, понятно, кому козырять, с кого спрашивать. И не парься. Миллионы мужиков – а за них всё продумано. Удобно. Даже умирать просто. Как у “белоцерковников”. Шаг – лейтенант, шаг – майор, шаг – куда-нибудь в Краснодар-Ставрополь – и на подполковничий пенсион. Жизнь – мечта. С виду армия, армия, а так – инфантилизм сплошной. Толпы мужиков. Ну да, война, конечно. Только вот войну не кадровые вытягивают. Бабы вытягивают тыловые. Да те, кто кишки наматывает добровольцами, – хоть кадровый, хоть из тыла.

Шаг-шаг-шаг. Да, давление. Давление. Как его держать – при таких деформациях нержавейки при водородных температурах? А кислород? Раньше понятно – паронит или графит, а на кислороде органику нельзя, графит нельзя. Надо что-то инертное, стойкое при таких температурах. Эх, плохо учил химию! Если бы был какой-то пластик, какой-то полимер, чтобы стойкий и пластичный да на жидком водороде – тогда и температурные мосты можно было бы переделать по-другому. Попроще, да и подрывать на расход надежнее. А так, получается, у нас водорода-то толком и нет. Керосина не хватило. Тяга не та. Американцы смогли сделать движок на кипящем водороде, а у нас… Водород нужен. Водород. Водородные технологии. Это не кислород, это другое. Это совсем-совсем другое. А без движков, без насосов, без нужного вакуума никак. Две красавицы за бугор ушли. Должны же сделать! Должны…

Шаг-шаг-шаг-шаг. Никак. Тамара. Тома-Тома. Глазища. “Мне больно, Алёша”. Да… И Зося. Не “и”. Просто. А Томка – где? Уже у Зоси ребёнок. Наш. В Зосе. Живой такой, шевелится, живот растягивает. А вечером – сборище. Мыш затеял. Ему всё Вари мало. Варя хорошая. Танцует хорошо. Грудь маленькая, да. Перед глазами фигура. Всегда так – чужая женщина перед глазами. Всегда новая, неизвестная, тянет. Видна вся. До ямочек на попе.

Ну да… Ходуном. Мыш бесится, с цепи рвётся. Сам не знает, чего хочет. А сам-то знаю, чего хочу? Так… Вроде щёк не чувствую. Растереть. Растереть. Не стоять, растереть. Вода на овчине. Конденсат. Много надышал, как у тех чукчей? Не помню. Забыл – куда там Алитет уходил в горы! Чёрт, забываю такие вещи. И там женщины… Да. Вовочка говорил, что заведующая почты подружек позовёт. Какие они? Новые. О чём? Как пахнут? Как дышат? Ну да, Зося. Зося, конечно. Женское тепло самое лучшее для замороженного солдата. Так, говорят, немцы в лагерях экспериментировали. Согреться… Согреться. Быстрее, быстрее шагать.

Идём, Алексей Анатольевич, граница у нас большая. Граница – думал, другая. Особое место. Совсем не особое. Такая же река. Такой же камыш. Такая же трава. И вода, и небо, и свет с неба. Снег ложится одинаково. И холодно одинаково. Вон там, за рекой – только там уже другой народ. Другие люди. Другой язык. Кто вы суть люди? Так в летописях писали? Суть люди. Есть люди. Не просто один есть. А много когда – суть. Всё-таки старый язык – он точнее был. Наверное, потому что молодой язык – говорили-обозначали, а не забалтывали. Кто вы суть люди? Суть. Изнутри. На самом деле. А не снаружи – просто посмотрел, какой есть. Существует. Ты объясни, что за суть у тебя внутри. Что за племя вы суть. А коммунизм? Какое там племя будет? Чтобы растопить шапку Килиманджаро и послать луч к туманности Андромеды? Как там у Ефремова: “Женщина увидела перед собой что-то, встала, её глаза сияли”? Не помню на память. А Мвен Мас – он всё хотел женщину на другом конце Вселенной найти. Рядом никак. Видно, что-то не так с ним. Женщина женщиной пахнет. Кожа тёплая. Маленькие пупырышки, если замёрзнет. И гладкая-гладкая, нежная-нежная кожа. И вздох “ах-х-х”. Когда ты – внутри. Тепло, горячо, и навстречу – движение – и разноцветные глаза. Какие глаза ты хочешь увидеть, Эл? Чьи глаза? Карие, синие или разноцветные? Ресницы. Сумасшествие. Насквозь, навылет. Сладость по всему телу. Подружки? Какие они – вечерние? Обтянутые водолазками, надушенные, пушистые? Или смеяться будут? Или стонать? Зося-Зося… Зосе рожать уже скоро. Домой надо, назад поворачивать.

Дошёл. Ни черта себе. Семнадцать километров фланг. Четыре часа. Неплохо. Неплохо. Подышать. Закурить. Огонёк по коже. Сразу даже и не понять – обжигает ли. Волос пахнет палёной курицей. Или палёная курица пахнет волосом горелым. Одна и та же органика. Новой никто не придумал. Это мы думаем, что мы такие герои. А живём всего-то ничего. Десятки лет. А там миллионы лет нужны были, чтобы на коже перья отрастить. А мы их палим – эти перья. Эту рудиментарную шерсть. Потом срываем шкуры, шьём тулупы и в шерсть заворачиваемся. Чего-то не хватает, как ты в космос ни рвись. Холодно… Как у Ефремова внутри романа. Как-то всё очень по-гречески. Даже психуют его герои холодно. Словно статуи, мраморные статуи. Слишком хорошо у слишком хороших людей. Даже гнев какой-то странный, абстрактный гнев абстрактных героев. Не хочу так жить. Перекусить бы. Как есть хочется… Волка бы съесть, не то что косулю. Что там Абрамов положил в пакет? Хлеб разогрелся на груди. И сало! Сало на морозе да с чёрным хлебом – вкуснее не бывает. Сало настоящее, с прожилками мяска. Соль каменная похрустывает-тает каждым отдельным кристалликом. Желудок бурлит. Вкусно!

Шаг-шаг-шаг. Как по Луне. Только на Луне сила тяжести в шесть раз меньше. А тут тулуп тяжеленный скафандром поверх. В вакууме перенос тепла идёт излучением, никакой конвекции. Попал в тень – замёрз. Холод космоса. Сколько там остаточная температура космоса? Четыре кельвина? Вроде четыре. Как у жидкого гелия. И? В тени тебя никакая звезда не согреет. В тени ты никто. Холодно. Пот остывает. Надо шагать быстрее. Вот. Свои же следы на инее. Вот здесь по пузырю лужи шагнул. Сухой песок распаханной земли, колючка. Тень длинная – до горизонта. Великан шагает. У маленького человека тень великанская. Это если солнце низко. Если солнце высоко, так и тень короткая. Если правду говорить, так и лжи мало. Мало правды – ложь тянется во всю жизнь длиной. Как же быстро приморозило! Градусов двадцать пять. Щёки. Щёки опять. Как там Зося? И Тамара. И Варя. Ну да, да, да.

Всё, Алёшка, забыли, проехали. Не надо. Грудочки перед глазами. И вкус пота. Горячая кожа. Тихий голос – до мурашек по коже.

Шагать. Шагать. Дошагать. Ещё успеть назад. Там Абрамов заждался уже. Как он просто сказал: “Батя по ноге рубанул”. Батя. Батюшка. Матушка. Отец кашляет много в последнее время. Курит много. Да, кстати, сколько там осталось? Полпачки уже скурил. Две в час. До заставы хватит. Есть хочется. Слюна во рту солёная. Прошагал уже километров двадцать пять. Ещё часа полтора. До заставы совсем недалеко… Коммунизм? “От каждого по способностям, каждому по потребностям”? Легче в космос полететь, чем человека переделать. А так-то – да, конечно. Эх, лет через десять увидеть, что будет. Наша жизнь – будто медленная машина времени. Такое путешествие. Интересно. А дальше – что? После смерти. Как лампочку выключили или как-то иначе? Не знаю. Не знаю… Жизнь – во мне. Жизнь – уже дал. Дай боже, не отниму. Человек не косуля, не щука. Человек помнит. Оттого и мучается, что всё забыть не может. Оттого и счастлив бывает.

Вон уже заставу видно. Дымком пахнет. Почти пришёл. Да не почти. Считай, что на месте. Ноги гудят. Ну, сколько там натикало? Пол-одиннадцатого – восемнадцать-десять. Семь часов с хвостиком. Здорово.

Вот так. Шагал-шагал и дошёл. Теперь в Киргу ехать».

Филиппов смотрит в глаза сержанту:

– Ну, Абрамов, заждался?

– Товарищ лейтенант, вы бегом, что-ли? А я вас ещё через час ждал, уже потемну. Чичас мы живо домчим, будьте любезны. Давайте в кабинку, я всем уже уши прожужжал, говорю, высматривайте товарища лейтенанта. Вот движок завёл, согрел. Отдыхайте. Во-о-от, сейчас поедем. Да, докладываю, всё сделали самым лучшим образом, научил ребятишек, да и показал – цельный день сапожному делу. Да… Всё самым наилучшим образом – будут из них мастера. Товарищ лейтенант? Спите, товарищ лейтенант, спите… Да, лейтенант… Намотался ты. Вроде ж и не примёрз. Спи, парень. Доедем быстро.

6

– А-а-а, лейтенант! Лейтенант, заходи! Как раз успел, мы провожаем старый год! Заходи! Знакомься! Маша, Софья, Женя, Вероника. Это наш Алексей. Прошу любить и жаловать, девушки, нашего бога тыла. Да! Да, вы обратите внимание на товарища лейтенанта! Москвич и ещё ленинградец, будущий великий конструктор самой секретно-космической техники! Штрафную! Штра-а-афную лейтенанту! Сонечка, поднесите опоздавшему, вот, возьмите, возьмите.

Новый гость – новый интерес. Воробейкина не обманула, позвала подружек, и весь женский коллектив изучал Алёшку в четыре пары глаз.

Это только Наташи Ростовы смотрят в глаза Андреям Болконским. Настоящие, живые, не книжные женщины оценивают-ощупывают мужчин всеми сенсорами. Складывают картинку многомерную и сразу: прямые или кривые ноги, какая попа, поджарый или одутловатый, какой голос, не дрожат ли руки, глазки бегают или смотрит прямо, весёлый, зануда, дурак, умница или блядун. И такими экстрасенсорными возможностями обладают все Евины дочки – от трёхлетней кокетки до дремлющей бабушки, уже приготовившейся кокетничать с апостолом Петром.