Дмитрий Конаныхин – Тонкая зелёная линия (страница 36)
– Погоди, Алёш, – подал голос Красный, – погоди. А как же протекторы – тот же глицерин? Я слышал, ещё этиленгликоль?..
– Да, конечно. Но пока ещё не научились большие объёмы тканей правильно готовить. Плюс ещё токсины получаются. Но это всё решается, конечно. Представляешь, ещё пять, максимум десять лет, и можно будет останавливать смерть. Знаешь, старик, что самое смешное? Что там, в Америке, это всё продают как средство для вечной молодости. А у нас – это забота общества о каждом члене общества.
– Погоди, физик, прямо-таки о каждом? Ты как себе это представляешь? Ну, заморозят, скажем, меня. Потом отморозят через пятьдесят лет, вылечат и: «Здрасьте, внучки, вот ваш дедушка! Кормите меня!» Так?
– Ну почему же, Володя, – Евгения Владимировна улыбнулась. – Ведь вы зато сможете рассказать своим праправнукам что-то такое, о чём они, даже при коммунизме, знать не будут. Ну, скажем, о том, как мы тут сидели и разговаривали. Или о том, как люди друг другу верили. Или не верили. Или мечтали. Это же очень важно – рассказать. Научить.
– А они отмахнутся и скажут: «Деда, на фиг нам твой нафталин, нам до старта на Тау Кита, (как там Высоцкий пел – “на Тау Ките живут в красоте”? – осталось пять минут». И буду я стоять, весь такой починенный и ненужный?
– Ну почему же? Будешь на Тау Ките на каких-нибудь кракозябров охотиться!
– Очеретня! Заканчивай заливать! Вот скажи, тебе бессмертие нужно? Ребят! Вот кому нужно бессмертие?
– Алексей! Скажите, – вдруг подала голос Софья Яновна. Она так незаметно молчала, что все даже как будто проснулись и посмотрели на неё. Соня неожиданно густо покраснела. – Скажите, Алексей, а вы верите в бессмертие души? – она быстро поправила воротник своей лучшей блузки, выглаженной со всей провинциальной тщательностью.
Эл уже ничему не удивлялся. Отмахать-отробинзонить за день больше тридцати километров по морозу, выпить водки натощак, снова вспомнить, кто ты по-настоящему есть на белом свете, вдохнуть запах чужого уюта и неожиданной, незаконной, недозволенной – и такой возможной женской ласки – да что его могло в тот вечер сдержать?
– Почему – «бессмертие души». Человек. Человек бессмертен. Мы – бессмертны. И безо всякой техники. Уже сейчас.
– Э! Эй! Эй, Очеретня! Вероника! Так, Красный, оторвись от Маши, слушай, что наш начпрод говорит! Ну-ка, ну-ка, Филиппов, повтори. «Человек – бессмертен»? Бессмертен – сейчас?
– Да.
За столом затихли. Алёшка спокойно улыбался Сонечке, которая даже краснеть перестала. Он кожей чувствовал каждое движение Евгении Владимировны, чувствовал красивую женщину за два метра от себя и наливался мужской силой. Давно он так сильно не возбуждался. Что только с мужчинами делает близость незнакомой женщины…
– Ну-ка, Филиппов, скажи, скажи. Ты у нас в бессмертие веришь?
– Не верю – знаю.
– Да как же?
– Да просто, Вова. Вот скажи, например, Ломоносов. Да-да, Михайло Васильевич. Знаешь такого? Он что, сейчас рядом с нами? Жил бы он, скажем, в Свердловске или Омске, гремел бы на всю страну своими изобретениями и открытиями, даже если бы наш современник, знал бы ты, что он живой? Ну нет же. Тебе о нём бы другие люди рассказали. Или по телевидению показали. Вообще, если человек не нос-в-нос – он для нас живой ровно потому, что о нём нам рассказали. Ты маму часто видишь, Вова?
– Нет. Раз в год.
– Но она же для тебя живая? А для меня мой дед, которого я никогда не видел, он – живой. В моей памяти. Понимаешь, мне отец так о нём рассказал. Вот Женя правильно говорит – важно, как и что рассказать. Не просто рассказать. Передать. Передать что-то такое, что важнее любых архивных или музейных подробностей. Это пусть историки хранят на своих магнитных лентах рассказы обо всём. А люди друг другу передают не просто память о других людях, люди любовь передают. Понимаешь? Любишь ты свою бабушку, передашь своим внукам любовь к ней – вот и.
– Вот как? Ну что, за бабушек и дедушек наших? – Вовочка поднял чарку. – Ребят, давайте за родителей наших. Со старым Новым годом нас – их! Сколько там осталось? Ох ты ж господи! Зануда ты, Алёшка, зануда! Пять минут до Нового года! А ты о бессмертии заболтал всех! Слишком ты умный, Алёшка. Вероника! Ника, позовите ребят, пожалуйста. Хорош им курить, замёрзнут. Алёшка, где там шампанское? Женя! Женечка, прекрасная Женя, и где вы только достали такие прекрасные фужеры? Ребята! Ребята, давайте быстрее к столу! Ну, быстрее! Не пугайтесь, девочки! А! А? Видали?! Мастерство не пропьёшь! Сонечка, ваш фужер. Алёшка! Давай. Вася, Андрей. Ника, вы прекрасны. Машенька! Ну, ребята, кто скажет?
– Я скажу, – Евгения Владимировна встала, подняла бокал с шампанским. – Ребята! Друзья. Несколько секунд. Я загадаю. Пусть все из нас загадают то, о чём мечтают, что вам снится. Что даже не мечтается. Пусть в новом году всё-всё сбудется, всё самое лучшее! Ну? Не бойтесь мечтать! Мечта – это настоящее чудо, чудо, которое мы делаем! За мечту!
– А я вот тоже побуду волшебником, прекрасная фея Женечка. Алаверды! Алаверды! Расскажу о мечтах, пока есть несколько секунд. У вас, Женечка, будет прекрасная любовь. Да-да, не смотрите так. У Красного… Андрюшка! У тебя – тоже. Да-да, Машенька. А вот у Васи… Вася дембельнётся! Ах-ха-ха! И Алёша – тоже дембельнётся, назад вернётся. И ещё, скажем, у Алёши нашего скоро ребёнок родится! – окончательно взревновавший Мышкин безупречно «сдал» Филиппова. – За новую жизнь, Алёша! Вот! Ну, с наступающим? Считаем!
Воробейкина, побледнев, улыбнулась сероглазому Алёше, словно падая с обрыва. Но вокруг зашумели:
– Пять! Четыре! Три! Два!! Один!!! С Новым годом! С Новым годом! С новым счастьем! Ур-р-ра-а-а! Ур-р-р-а!..
7
И были танцы. И были взгляды в душу. И разговоры, разговоры, которыми люди друг друга узнают. Или прячутся друг от друга. Все они были так молоды, красивы, сильны. Так доверчивы. Растворялось время, которого нет, кружились над ними звёзды, гудела большая планета, торопясь повернуть очень Дальний Восток навстречу Солнцу.
Мыш сделал своё дело, Мыш мог бы уйти. Но он тихо и мирно напился и спал на стульях под чьим-то полушубком. Очеретня и Красный пошли провожать девушек.
Алёшка стоял перед Женей.
Не было сил сказать ни единого слова. Всё было понятно. Будто вспомнился забытый сон. Когда падаешь вверх, разноцветно головокружась.
Женя положила тёплую ладонь на его грудь и испугалась, как сильно гремело сердце. Она закусила губу, заглянула в его такие печальные глаза. Пушистые длинные ресницы. Такой серьёзный. Такой родной. Так не бывает – чтобы вот настолько родной.
И, повинуясь извечному мужскому инстинкту бешеной скачки, дальних странствий, огня и войн, он обнял её дрогнувшие плечи.
И, повинуясь стародавней мудрости мира, сбережения, спасения и домашнего очага, она погладила его такую умную голову, навсегда запоминая жар и удивительную нежность волос:
– Алёша.
И сильно-сильно поцеловала его в губы.
Первый и единственный раз.
Прощение.
Прощание.
Она налегла на дверь и задвинула за собой стёсанный деревянный засов. Не включая света, прошла по холодной веранде, построенной отцом незадолго до смерти. Тень за окнами растворилась в темноте. Открыла дверь в тёплую темноту пустого дома.
Пахло печкой и разогретой периной. В темноте шуршали ходики. Чуть серебрилось запотевшее стекло. Над тайгой моргали древние, как мир, звёзды. Лоб горел. Снежинка на волосах растаяла в домашнем тепле, капля воды защекотала переносицу. Совсем не было сил. Голова кружилась. Еле смогла расстегнуть старенькое пальто и бросить на стул. Села на мамину кровать. Молнию на правом сапоге заело. Подёргала. Посидела в темноте, чуть успокоилась. Пальцем поддела мех, дёрнула чуть посильнее, боясь сломать молнию.
Сняла сапоги. Словно ненавистную чужую кожу, содрала новые чулки, передавившие бёдра. Хотела расстегнуть неудобную молнию платья, которое так берегла. Но пальцы занемели совершенно. Она понюхала кончики пальцев и вдруг совершенно отчетливо различила запах его волос. Сердце заколотилось в припадке. Женя упала на подушку и грызла руки, чтобы не завыть…
Охота на подполковника
1
Убить маму легко.
Нет, старик, ты не подумай, это действительно легко. Мама – она же женщина, уязвимая, мягкая, добрая, податливая, слова лишнего не скажет, разве только потянется согреть, защитить. Как тут не воспользоваться? Как не врезать – если по беззащитному? Ведь это действительно легко – главное, чётко понимать – или, что лучше, не понимать, – что делаешь. Можно дурака свалять, можно рассчитать спокойно, можно нечаянно.
Убить.
Облить бензином с головы до ног. Например. Ну, да, такой пример. И смотреть, как она стоит, ничего не понимая, маленькая женщина, смотрит на тебя с ужасом, растерянностью и смехом: «Ты же не нарочно, сынок? Ты же случайно?» Верит. Любит. Ох, как любит. Какие секунды – странные, страшные, страстные. Как же – вот она – любовь, что любит тебя больше жизни, такая живая, такая мокрая. Бензин испаряется, дрожит воздух и пахнет так, что голова кружится и внутри всё пульсирует. Она же просто женщина – мама. В голову лезет всё – все забытые обиды, все твои неполученные шлепки по попе – ты же не получил, но мог ведь, тебе же страшно было – тогда, когда ты боялся получить за дело, но ведь – о чудо! – не получил. Все поцелуи. Понимаешь, что никогда ты не будешь любить так, как любит она – эта так смешно моргающая женщина, которой бензин разъедает слизистую носоглотки. Она даже ничего не успевает понять, даже не спрашивает: «Ты же случайно, сынок? Сынок, что с тобой? Тебе плохо, сынок?» Что ответишь? «Да, плохо, мама, случайно, ха-ха». Так? А она в глаза смотрит – и пытается тебя разглядеть.