Дмитрий Конаныхин – Тонкая зелёная линия (страница 32)

Знаешь, старик, как раньше деревенские мальчишки обленившихся лягв через соломинку надували? Нет? Вот и замечательно, поберегу городскую психику.

Невероятное любопытство раздувало Киргу. Как надутые лягушки нырнуть не могут, так и местные аборигены не могли погрузиться в свой ежедневный распорядок. «Аграфена! Аграфена-то! Графка, глуха тетеря, быстро на улицу-то давай! Там военны пограничны приехали, на танках, почту ремонтировать! На танках, говорю! Беги скорее, давай! Да подождёт коза-то, там такое! А наша-то, Женька-то! Ну, Володьки Воробья бывша невестка, ишь кака! «Барыня лягли и ждуть»! Всё с охвицерами, с охвицерами! А они там крушать, крушать там всё!»

Кино и немцы.

Уже поздним вечером бойцы помогли хозяйкам затащить почтовое имущество, подвигали шкафы, повесили полки, проверили электричество, телеграф и телефон, расставили цветы по подоконникам и, нарочно скромничая, отказывались от попыток хозяек покормить ужином. Сделали как в старину – за световой день, да не за летний, а за короткий ноябрьский.

Мышкин, затеявший всё и урвавшийся больше всех, задержался на пороге: «Евгения Владимировна… Я…» – он почему-то совершенно неожиданно растерялся. Его донжуановский настрой куда-то улетучился – таким материнским теплом светились глаза Воробейкиной: «Спасибо вам, Володя. Вы такой заботливый и отзывчивый». Рука в руке. Незнакомое тепло нежной руки. Незнакомые ноготочки. Мороз по спине. Он постоял столбом, растворившись в голубых глазах: «Я могу приехать?.. Когда-нибудь? Женя… Я хочу позаботиться о вас». – «Приезжайте, отчего ж нет. У нас места славные. Всего хорошего, Володя, – и после неуловимой паузы парфянской стрелой: – И вашей жене наше спасибо передавайте. Вы её берегите».

Лучше бы ударила.

Спрятавшись в головном БТРе, Крупнокалиберный Мыш угрюмо отмалчивался, отвечал невпопад и озадаченно тёр лоб всю дорогу в Биробиджан. Впервые его так продинамили. Даже так сказать неправильно. И не то чтобы продинамили, и не оттолкнули, и не обидели, но. Он не знал, как и что думать. Где-то на другом конце Большой страны его ждала жена Варя. Скоро родится его ребёнок. Всё будет хорошо и правильно. Но тепло Жениных рук на пальцах. Чёрт побери. Чёрт, чёрт, чёрт!

Думаю, совершенно понятно, каким ликованием наполнилось сердце Вовочки, когда узнал он, что сразу после новогодних праздников Манёвренной группе надлежит опять выехать на полигон в Киргу. Он загонял своих бойцов до писка. Убойные КПВТ сияли воронеными стволами, порядок царил, конспекты политзанятий были безупречны, взвод был приведён в чувство, письма Варе – со всеми возможными подробностями, нежностями и поцелуями – были заранее написаны и отправлены, воспоминания о семейных распрях обезболили совесть, все препятствия были устранены, сердце гремело и толкало молодую кровь.

Перед его глазами стояли глаза прекрасной рыжеволосой Жени…

Отпросившись под благовидным предлогом отправить письма жене, сходя с ума от желания и незнакомой робости, он домчался до Кирги, спрыгнул с уже известной нам «семёрки», приказал Чаркину не глушить движок, взлетел по сиявшему новой краской новому крыльцу почты, открыл обитую дерматином дверь избы и… В почтовом отделении пахло женской чистотой, сургучом, ёлкой, Новым годом и – чуть-чуть – пирогами. Потрескивали дрова в печи. Воробейкина стояла у окна, закутавшись в пуховый платок, и поливала цветок алоэ. Господи, хоть что-то делать, хоть что-то – ведь стёкла двойного переплёта гудели от рыка стального зверя на улице. И чувствовала спиной взгляд мужчины.

Молодой, сильный, такой взволнованный, такой рядом.

И такой чужой.

Поздоровались. Обычные фразы взрослых людей. Обычные улыбки, как графы надоевших инструкций: «куда», «кому», «обратный адрес», «правильно заполняйте индекс». Всё было совершенно смутно и непонятно. Слова всё путали и портили.

Чай. Варенье из облепихи. Урожайный год. Очень. Договорились встретить старый Новый год. «И ребят приглашайте, я Соню позову. И ещё подружек». – «Да, обязательно. Спасибо, Женя. Женя, я…» – «Ступайте, Володя, вас ждут». – «Подождут. Я…» – «Потом. Всё потом, Володя».

Окрылённый этим ненужным «всё потом», всё неправильно поняв, сияя от надежды и чувств, Крупнокалиберный Мыш выскочил вон, запрыгнул на бронетранспортёр, бешено замахал шапкой и, пока слишком большая для маленькой полянки, восьми-колёсная махина разворачивалась перед почтой, смотрел в сторону окошка. Ему казалось, что за белой занавеской он видит силуэт милой, взрослой, такой желанной женщины. Охотник знал, чем покорит её сердце. Он добудет косулю и угостит женщину лучшим мясом, лучшим вином…

Двенадцатого января был его день.

Всё повторилось, как на той, китайцами памятной охоте.

«Филиппов! Я счастлив! Гони, Чаркин! Давай, ещё! Быстрее!! Чаркин, что ты копаешься?! Быстрее! Гони! Гони!»

БТР № 7, счастливая «семёрка», выбросил два густых шлейфа дыма и понёсся вслед стремительному стаду косуль. Та же болотистая равнина. Морозный туман, зябкое солнце. Сильные холода схватили кочкарник ледяным панцирем, по которому стальной мастодонт легко нагонял добычу, порыкивая-утробно. Рёв охоты нёсся до горизонта. Два лейтенанта, словно два скифских всадника у границ Поднебесной, были молоды и дики.

Ещё. Ещё чуть-чуть.

Хорошо быть молодым, старик.

Филиппов упёрся спиной в край люка, расслабился по-кошачьи, выдохнул, выцелил.

Д-ду-дуц! Д-ду-дуц! Мимо!

«Мазила! – Мышкин засмеялся, привстал в командирском люке, слился с металлом машины – кентавр, а не человек. – Смотри, как надо стрелять!»

Горизонт поперёк неба. Фонтан грязи. Удар.

Дышать!

Словно раздавленная кошка, Филиппов хватал воздух широко раскрытым ртом. Внизу матерился и ворочался Чаркин. Володьки в люке не было. Совершенно по-дурацки глянул вперёд. Нет, Вовочка не вылетел. Из командирского люка показалась макушка, лоб, левая рука, залитая ярким дымящимся красным лаком.

Лицо Вовочки – без носа. Кровь по полушубку. Белые глаза.

«Вовка! Вовка!!!» – «Ы-ы-ы! Фос… фос сфо-фав». – «Вовка, что?!» – «Фи. Филип. Пов. Фаю мать! Хер… Херкаво нафо. Ноф сфофав оф люг. Херкаво фафай». – «Зеркало?!» – «Фа! Уйфи! Уйфифе фсе! Уфью на фуй! Заффелю! Уйфифе!»

«Товарищ лейтенант, помогите. Подвиньтесь, – сержант Чаркин снизу по ноге. – Зуб выбил. Чёрт…

Владимир Адольфович, держите зеркальце! Владимир Адольфович, может, помочь чем?»

«Уйфифе!! Уфью! Заффелю! Ы-ы-ы!»

Филиппов и Чаркин, стараясь по-взрослому сдерживать стоны, выползли из люка в сторону задравшейся кормы бронетранспортёра. Их счастливая «семёрка» влетела в непромёрзшую яму, пробила корку льда и уткнулась носом в противоположный край, расплескав липкую грязь и ледяное крошево. Двигатель заглох. В ушах звенело. Алёшка поразился, как ярко и по-звериному пахла человеческая кровь на морозе – даже перебивала вонь болотной воды и бензина.

Спрыгнули на землю. Закурили. Ждали. Когда делать нечего – мужчины курят.

«Неудачно как получилось. Товарищ лейтенант, он же нос совсем раздробил. Об люк, что ли? Как неудачно».

«А-а-а! А-а-а! – дикий рёв и визг из машины. – А-а-а! А-а-и-и!»

В голове хруст. Чёрная пелена. Больно-то как! Сильнее! Сильнее нажать! Ещё. Не получается. Надо сильнее. Куда сильнее-то?! Мама!! Слёзы из глаз. Подождать. Ногтём большого пальца выдавить слезу. Так. Уже видно. Опять. Нет! Господи, как больно!

Вовочка Мышкин дрожащими пальцами складывал фарш из хрящей и мяса в подобие носа. В маленьком зеркальце от футляра электрической бритвы – измазанная кровью маска.

«А-а-а! А-а-а! О-о-о-же! А-а-а! М-а-а-а-м-а-а!»

Не приведи господь такое слушать. Умом понятно, когда один человек другого мучает, а тот визжит и совсем уж кончается. Понятно, что есть такое, что невозможно не кричать. Но слышать, как мужик сам себе пытку делает, плачет, орёт и визжит дико – это неловко и непривычно.

«Вроде затих». – «Ну». – «Отключился?» – «Да нет, наверное передыхает». – «Долго тихо. Надо глянуть». – «Сейчас гляну. Товарищ лейтенант, ну куда вы в валенках?! Я сам. Нет. Не отключился. Кровь вытирает бинтом». – «Чёрт». – «И не говорите, товарищ лейтенант. У меня батя когда топором ногу правую рубанул, тоже кричал шибко». – «Отрубил, что ли?» – «Нет. Просто рубанул крепко. Мы осины рубили на баньку. На болоте. Он поскользнулся. Ну. Это я его под руку саданул нечаянно. Малой был, лет десять. Батя у меня молодец, «казёнкой» промыл, потом сложил кости, рану промыл, значит, ниткой зашил сам, по-живому, кричал, конечно, вот как товарищ лейтенант кричит. Мохом обложил. Болотный мох – ну, который снизу, белый такой. Он микробы вроде убивает». – «Знаю. У меня отец тоже плотник. Про мох всё знает». – «Точно. Врачи в районной больнице потом говорили, что если бы не мох, заразился бы батя, ногу бы отрезали на хер». – «Так спасли ногу?» – «Конечно. На тракторе довезли быстро, часа за четыре. Просто хромает батя. Подвижность не очень. Кости как-то не так срослись. А так ничего, даже танцует. Прихрамывает, да». – «Опять!»

И снова дикий крик.

Вот так, в несколько приёмов, оскальзываясь и удерживаясь на краю обморока, Вовочка Мышкин сложил себе полностью расквашенный нос. Даже лучше получился, чем сам по себе вырос. Не рязанской пуговкой, а прямой, римский. Вот только лицо совсем почернело от ушиба. И гундосил сильно – всё внутри распухло от кровавых соплей. Зато зубы не выбил. Что уже плюс. Можно было спирту выпить. Что Вовочка и сделал. Дорогу назад он плохо помнил – охмелел от спирта и слабости – все силы выкричал.