Дмитрий Конаныхин – Тонкая зелёная линия (страница 25)
В точном соответствии с эффектом Доплера звонкий распев сменился удалявшимся глухим эхом:
Повара и сапожники сделали своё дело. Они могли уйти. Что и проделали с особым удовольствием…
– Знаете, товарищи коммунисты, – словно реченька, прожурчал подполковник Чернышёв, – я предлагаю чуть изменить порядок обсуждения. Давайте-ка предоставим слово нашей юной смене. У вас тридцать секунд, Сергей Маркович.
И три товарища коммуниста, три идола, три грации разом повернулись к освобождённому комсоргу.
– Удивительно, – заметил дядя Вася. – Впервые вижу такого разноцветного секретаря комсомольской организации.
– Я… – Серёге мучительно хотелось размять деревянное горло. – Я полагаю…
– Десять секунд, комсорг.
– Второе место!
– Кому? Второму взводу первой заставы? Третьему взводу второй? «Амурзетовским»? «Дежнёвским»? – товарищ подполковник был неумолим. – Не мямлите, товарищ комсорг. Ну?!
– Взводу лейтенанта Филиппова.
– Во-о-о-от, товарищ лейтенант. А вы говорите купаться. Надо быть вместе с вашими друзьями. Не просто знакомиться, а быть в гуще жизни комсомольской организации. Головокружение от успехов? Полагаю, нам с вами следует подробно побеседовать на эту увлекательную тему. Ну что, партком? Василий Фёдорович?
– Потешили старика. Молодцы.
– Олег Несторович, вы что думаете?
– Думаю, да, – у Олега Несторовича была зверская реакция.
Чернышёв молодцевато развернулся.
– Р-р-равняйсь! Сми-и-рна-а!..
И строй Манёвренной группы замер. Бывают такие секунды, когда мальчишки чувствуют себя мужчинами, а мужчины – мальчишками.
Время женщин наступает потом.
И это совершенно здорово и правильно.
5
Старик, ты любишь оказываться в ситуации дежавю?.. Ясно. Никто не любит. Но… «надо, Федя, надо!» Вернёмся к нашему грустному происшествию – к самоубийству подполковника Санечки Козина.
Итак, 7 ноября, 21:14, знакомый нам ресторан «Восток». Праздник. Филипповы, Серовы, Васька Очеретня и Санечка Козин. Крупнокалиберный Мыш, как временно холостой, заступил на сутки, поэтому в ресторане его, к сожалению, нет. Лейтенанты-«любители» и примкнувший к ним Козин обмывают Зосину премию.
(Между прочим, Алёшка придумал отменное техническое решение. Я серьёзно. Любители покопаться в архивах патентной библиотеки – это недалеко от метро «Киевская» в Москве, – так вот, интересующиеся могут изучить соответствующий патент: «Финкельштейн А. С., Лондон М. З. и др. “Устройство автоматической остановки двигателя комбайна при уборке сахарного тростника”» – Зося как раз была этими самыми «др», а весь Алёшка уместился в точке. Но наши ребята нисколечко не обиделись на Финкельштейна А. С. и Лондона М. З.
Кто же обижается на мир в двадцать три года, да ещё когда накануне праздника, да под возвращение Алёшки с полигона совершенно неожиданно выдают премию в два полновесных оклада, да ещё со всеми «дальневосточными» добавками?..)
– Что значит – «украл староверку»?! Козин, что ты заливаешь?!
– Точно говорю, украл. Погоди. Слушай, Филиппов, ты, что же, не знаешь нашего старшину Трухачёва?!
– Погоди, кажется, помню его, ну сколько раз я у тебя был – раз пять, не больше? Вроде мужик серьёзный такой.
– Да что значит – «серьёзный»? Лютый. Особенно лют до женского полу. Извините, Зося, из песни слов не выкинешь, – Козин заулыбался Зосе, одновременно краем глаза «срисовывая» взгляд Юли.
– Продолжайте, Саня, продолжайте.
– Спасибо, – церемонно поклонился Козин. – Расскажу я вам, ребята, о старшине Трухачёве славной линейной заставы «Дежнёво», командиром которой является заслуженный диверсант всех времён и народов и любитель всего живого, что только гавкать может, классный парень, товарищ старший лейтенант Володька Семёнов.
Старшина Трухачёв Николай Никандрович, одна тыща девятьсот сорокового года рождения, член КПСС с 1960 года, отличник боевой и политической подготовки, он у нас любит не только бойцов гонять, но и вольтижировать.
– Вольти – что?
– Вольтижировать, Очеретня. Вольтижировка – трюки на лошади. Джигитовка по-нашенски, по-русски. Нет, барьерист, ты мне ответь, какого ляда ты перебиваешь, штабная морда?! Не сбивай! Потом же не простишь, если детали забуду!
– Всё, молчу-молчу.
– И молчи! Лучше обнови. Спасибо. Так! О чём я?.. Вот… О старшине, получается, о Трухачёве. Вот. Так вот, Колька наш – мужик взрослый, серьёзный, саратовский. Знаете, очень похож на Алёшу Поповича, что на картине в Третьяковке. Волосы светлые с волной, физия румяная, брови чёрные, сильный, как дьявол. Вот только ноги колёсиком. Рыбьего жира не хватило, что ли. Не знаю. Так этот чёрт повадился шастать в соседний хутор к одной девчонке-староверке.
Любовь у них закрутилась невероятная. Та староверка оказалась девочка буйная, горячая, что твоя цыганка. Может, и цыганская кровь в ней. Хотя не чернявая она. Просто смугловатая. А волосы русые. Глаза серые. Нет, не цыганка. Но с какой-то цыганщиной, точно говорю. Вообще староверы, они такие, в свою глухомань кого угодно сманят или скрадут – не с медведицами же им размножать свой род. Ты не смотри, что до веры они истовые. Это, конечно, есть. Но вера верой, как они говорят, а «Господь всё сверху видит, тут – тайга, и в тайге свои законы».
Старшина влюбился в ту староверку невероятно. По ночам спать не мог. Дежурных до обмороков довёл внезапными проверками. А у самого глаза горят, исхудал, бляха начищена до блеска, грудь колесом, ну вылитый мартовский кот. И почти каждую ночь, значит, доведёт постовых до изумления, а сам – коня выведет, проберётся мимо всех систем охранных, мимо «соток», обойдёт, сигнализация не пикнет, потом верхом, без седла, как есть – и к староверам. Скакал так, что фуражку зубами держал. Но ни разу не потерял. А уже там у них любовь была.
Как и что – сочинять не буду, свечку не держал, но старшина наш жениться не хотел. Любовь крутить – это пожалуйста. А жениться ни-ни. Староверка ему от ворот поворот уж сколько раз показывала. Гордая. Дикая. А он… Походит день-два чёрный от нервов, бойцов погоняет, китайцев распугает, потом опять ночью на коня – и к ней. Заставского коня в староверский табун пускает, потом – уже на заре возвращается, счастливый весь, усики торчком. Ну, мы с Володькой не трогали его. Старшина – вояка исключительный, а любовь поломать много ума не надо.
Козин раздавил окурок в пепельнице.
– Девушка! Де-вуш-ка! – подозвал он густо накрашенную тётку-официантку.
Разогретая девушка недовольно переместила свои обширные формы к их столику и затопила пространство густой волной «Дзинтарс»:
– Слушаю.
– Красавица, повторите, пожалуйста, ещё триста коньячку, и салатик… Ты какой салат будешь? А вы, Юленька? О! Нет! Что я?! Давайте же десерт! Не-е-ет, нет! Зося, вы сегодня уже угощали, теперь я угощаю! Васька, не спи. Так, ослепительная, раз-два… пять! Пять кофе. Девушкам со сливками. Что? Хорошо, просто кофе. Ещё один чай. И два. Три. Три мороженых!.. А что у вас есть? Хорошо, тортик. Девушки? Ну же. А какой тортик есть? Хорошо. Не надо тортики. Чем ещё побалуете? А кроме эклеров? Вы чрезвычайно любезны. Надеясь на ответную любезность, молю, заклинаю – несите, несите всё, но только самое вкусное. Давайте, луноликая, я в вас почти влюблён.
Проводив взбодрившуюся тётку ослепительной улыбкой, Санечка как-то загрустил, закурил опять:
– Вот, ребята… Поломать любовь много ума не надо, – повторил он засевшую в душе фразу. (Может, болело ему? Да мало ли кому что болит?..) – Вот. А потом старшина «спалился». Представляете? Это как раз месяца два назад случилось. У нас комиссия, а он в самоволку дёрнул. К девочке своей, к староверке. А под утро не разобрал, что и как, где чьи кони, короче, перепутал – и в темноте вскочил на колхозную кобылу, а утром – уже на заставе чухнулись. Володька орёт: «Где Абрек?» Абрека нет. Стоит кобыла чужая. Кобыла-староверка. А тут комиссия через час. Ну, тут Володька, он добрейший парень, а психанул. Ревёт медведем: «Старшина! Абрека – после комиссии – сюда! Любовь свою – сюда – за косу! Не пойдёт – на БТРе сгоняем! Не дадут так – силой отобьём! Украдём! Женю вас, черти! Зае…» Извините, Юля, рассердился он, Володенька наш. Заколебали, говорит, своей любовью! Кобылу – староверам чтоб вернул!
А тут прибегает «кусок» наш, Терещенко, а сам без лица. Ну, лицо на нём было, конечно, на черепе его хитрохохляцкой головы, но белое совсем. Трясётся, так и так, докладывает, мол, «товарищи лейтенанты, мяса недостача на складе, да не десять, не двадцать, а кил триста». Тут уже Володенька даже кричать уже не кричит, а просто за кобуру хватается. А когда он становится тихим, тут уже тикай кто может. Лучше, когда он добрый. Не надо никому видеть, каким бывает Володька Семёнов, когда злой. Классный парень, между прочим, я вас познакомлю.
Вот… Хватается старлей за кобуру и Трухачёву шепчет: «Я комиссию до утра по флангам погоняю, там мы на пасеку заедем, но чтобы до утра мясо на складе было!»
– Триста килограммов? – не поверил Алёшка.
– Да, всю недостачу чтобы закрыл за несколько часов.
– А тот?
– А старшина – ничего, глаза злые, не любит, когда ему хвост щемят. Да и кто любит? Мужики все с гонором. Честь отдал: «Так точно! Мясо будет!» Ну, тут и комиссия подъехала на двух «козлах». А там им уже наплели, что сержант Громкий с ключами – на другом фланге, запасные ключи тоже уволок, вот мерзавец, ай-я-яй, а наутро склад откроют, извините-простите – виноваты – нет, не повторится, не желаете ли с дороги ушицы? (Застава у нас очень рыбная.) Те не поверили, но тут уже Семёнов им культурную программу нарисовал – сначала по флангу, потом рыбалка в протоке, потом на пасеку к деду Фролу. А они, комиссия, уже предупреждённые были – даже с бидончиками приехали. Ну, жёны вручили. Для мёда, значит, совсем не для глупостей каких… Ну, про глупости я вам как-нибудь потом расскажу.