Дмитрий Конаныхин – Тонкая зелёная линия (страница 21)
Ты только посмотри, туман-то какой над Амуром. А у нас таких огромных-то рек нет и в помине. Воды-то сколько, мама родная, море целое. И тихо-то так!
– А я люблю туман. Как молоко пьёшь. Я молоко очень уважаю.
– Нет, ты посмотри: десять метров – и всё, молоко. Ни хера не видать. Осторожно, не сверзься тут!
– Да смотрю я, смотрю. Давай здесь, вроде тут лучше спуститься к воде. Сейчас, канистру наберём.
Они сами не заметили, как погрузились в туман, накрывший великую реку, словно густой манной кашей. Молчалось. Тёмная вода еле-еле наползала на песчаный бережок потаённого заливчика. Справа и слева поднимались хмурые стены высокого тростника. Было безветренно. И тихо-тихо.
Вода была на удивление тёплой, потому и парила. Мышкин сел у воды на корточки, засучил рукава гимнастёрки, сдвинул часы повыше, стал руки мыть. Алёшка тоже набрал сырого песка в ладони, энергично потёр их, стараясь выскрести кровь из-под ногтей, счистить её с мозолей. Ну не любил он звериную кровь; рыбью – ещё куда ни шло, рыбью он не замечал. Но вид слипшегося от крови звериного меха и мух на сохнущих глазах…
Привычный глаз выхватил суету стайки мальков у дна.
Алёшка улыбнулся.
Только он повернулся что-то сказать, как Мыш, побелев лицом, быстро положил мокрую руку Алёшке на губы. Алёшка выпучил глаза, но Вовочка уже тихо тащил из-за плеча автомат. Дико гримасничая, показал на глаза и уши: «Замри! Делай, как я! Слушай!»
Алёшка прислушался. Большая река неуловимо гудела, как гудит всякая огромная масса воды. Вдруг послышался всплеск. Вроде как рыба плеснула, но… Ещё плеск. Тихий-тихий. Рыба так не плещет. Если большой сазан какой дурит, то так подпрыгнет, так шлёпнет, резвясь, что вся округа услышит. А тут – сторожкий, неуловимый, крадущийся звук.
Мыш завёл ремешок фуражки под подбородок. Алёшка положил руку на затвор, но Мыш показал: «Тихо! Потом! Жди!»
Они так и сидели на корточках, с головой в тумане. И ждали.
Ближе.
Ещё ближе.
Ещё.
Плеск прекратился.
Впереди из тумана медленно-медленно показалась большая тень.
Лейтенанты одновременно вскочили на ноги.
И затворы пяти автоматов лязгнули как один.
5
Пять автоматов.
Сто пятьдесят смертей.
Простая арифметика.
Китайский катер вмёрз в туман в каких-то десяти метрах. Три высоких китайца, плохо похожих на сельских рыбаков, целились в моего будущего отца и его товарища. Ещё один китаец недвижно сжался на первой банке, скрыв лицо под капюшоном серого дождевика. Филиппов и Мышкин держали китайцев на прицеле. Капли оглушительно падали в воду с мокрых пальцев Алёшки. Слышно было, как часы на руке Вовочки всё время сбивали ход Алёшкиных часов: «Тк-тк-тк-тк-тк-тк-тк-чик-тк-тк-тк-тк-чик». Эта неритмичность страшно раздражала. В животе высохла солёная выпотрошенная косулья пустота.
«Почему они так спешат?! Дёргаются! Вот, ещё одна секунда! Сейчас же… Сейчас! Сразу! Мама, Зося… Господи! Я же ребёнка не назову! Не увижу. Они оба целятся в меня. В меня. Тот, что справа, – в Вовку. Господи, как сердце схватило… Всё. Всё, мамочка. Мамочка, всё. Он так громко дышит. Не надо! Как громко!»
В любое мгновение треснет ветка, плеснёт рыбка, бултыхнётся в воду заполошная лягушка – захохочет тогда Смерть – и всё.
Пассажир катера очень плавно поднял руки, показал белые ладони и снял капюшон:
– Доброе утро, господа офицеры!
6
Русский.
Седой. Маленькие умные глаза. Очки в роговой оправе, как у сельского учителя или колхозного счетовода. Тонковатые губы, сухонький нос. Открытая улыбка.
– Господа офицеры, – очень вежливо произнёс русский в китайском катере. – Вы нас поймали. Мы сейчас тихо-тихо развернёмся и поплывём назад.
Опустите оружие, прошу вас… Понятно. Сейчас я успокою этих болванов.
Господин Мышкин скосил глаза на господина Филиппова. Господин Филиппов не менее осторожно зыркнул на господина Мышкина. Мальчишечья улыбка поползла по их губам.
Русский что-то промяукал по-китайски.
Китайцы не шелохнулись. Прошла секунда, две, три – и вдруг они как-то сразу разморозились и опустили автоматы.
Ещё мяуканье.
Китайцы, обмякнув от смертельной усталости, сели за вёсла. Опустив головы, в любую секунду ожидая пулю, двое начали очень осторожно грести, разворачивая катер. Третий судорожно сжал ручку мотора – ему было просто невыносимо спиной чувствовать два ствола за спиной. Катер медленно-медленно заскользил прочь от берега и растворился в кремовом тумане.
– Спасибо, господа офицеры! – прозвучало громко и очень чётко.
Два лейтенанта недвижно стояли у воды. Амур тихонько лизал их сапоги, как большой умный пёс. Руки побелели на рукоятках. Плечи затекли. Прошла ещё минута. Загудел мотор катера. Басовитое ворчание становилось всё тише, удаляясь в сторону китайского берега.
«Тихо Амур свои волны несёт»…
Туман вспыхнул червонным золотом – солнце выкатило свою колесницу для дневного забега.
Мышкин опустил автомат. Забросил за спину. Зашёл по середину голенищ в воду, набрал в пригоршню воды, напился, умылся – обильно, с фырканьем.
– Вкусная вода, Алёша. Алёша? Всё… Всё закончилось, Алёша. Аллес.
– Гурьеву расскажем?
– Обязательно расскажем. Вставит нам по первое число. И прав будет. Но рассказать-то надо. Ты понял, что это было?
– Да.
– Вот потому-то и рассказать надо. Алёшка, если бы не нас двое, не наши с тобой погоны…
– Они решили, что тут отделение рядом залегло.
– Если не взвод. Два лейтёхи – никак не дозор. Пересрались не меньше нашего-то. Ты видел, какая выучка? Я в жизни не видел, чтобы китаёзы так автоматы выхватывали. Ковбои. Давай, умойся. На тебе лица нет. Умойся и пойдём. Водички Чаркину принесём.
– Сходили за водичкой…
– Граница, Алёша. Это – граница. Ну что, пошли?
7
– Ясно. Что ещё хотите добавить? Выводы, товарищи лейтенанты! – Гурьев колол глазами Филиппова и Мышкина.
– Товарищ капитан… На этом участке заброса в ближайшее время не будет. С местным населением надо поговорить – предупредить. Обязательно. Технические средства. Немедленно по всем линейным заставам – сообщить о возможном повторении. Думаю, что через неделю. Как раз дожди пойдут.
– Согласен. Лейтенант Филиппов! Лейтенант Мышкин! Никому. Федорычеву доложу сам. В свою минуту вы уложились. Что смотрите? Запомните на всю жизнь. Каждое подразделение имеет своё время для выполнения боевой задачи. Боевая задача дозора – предупредить о возможном нарушении государственной границы. Не устроить пальбу и геройски-бесславно погибнуть. Ни в коем случае. А предупредить заставу. Пока не предупредили – не имеют права умирать. Дозор обязан продержаться от минуты до десяти. Можете загибать пальцы.
Застава. Линейная застава организованно обороняется. Организованно и умело, товарищи лейтенанты. По мере усиления огневого воздействия противника застава отходит в укрепрайон и занимает круговую оборону. Не в штыковую ходит, как в кино, а связывает собой превосходящие силы противника. Задача заставы – сообщить и продержаться до подхода Манёвренной группы. Нас с вами, товарищи лейтенанты. Застава не имеет права умирать три часа. Ни малейшего права.
Манёвренная группа есть мобильное подразделение пограничного отряда в помощь линейным заставам на направлении вторжения противника. До подхода доблестной Советской армии. На это всё удовольствие – сутки. Манёвренная группа обязана вести активные боевые действия против любых – подчёркиваю, любых – сил противника и не имеет права умирать двадцать четыре часа. А после подхода армейских частей – обязана отойти в тыл, где обеспечивать порядок и охрану коммуникаций, короче, продолжать уничтожать противника – внешнего и внутреннего, где бы и каким бы он ни был. Короче, войска Комитета государственной безопасности!
Всё понятно?!
– Так точно, товарищ капитан!
– В двадцать ноль-ноль – быть при параде. Марчук вас приглашает. Идите!
Мышкин и Филиппов вышли. Гурьев сел за стол. Постепенно прищур его глаз размягчился:
– Мальчишки-мальчишки…
Молодые, полные сил мужчины в начале похода – да с боевым оружием, да вдали от мам, жён и любовниц – находятся в том особо горделивом возбуждении тела и души, о котором, призывая в помощь олимпийцев, ещё старик Гомер писал. Не будем мудрствовать и мы. Впрочем, давай, старик, посмотрим на карту.
Каждый наш ребёнок знает это особое широкоглазое удивление и восторг, когда папы-мамы, дедушки-бабушки – или учительница первая моя – в первый раз показывают ему границы нашей родины. Ведёт малыш пальчиком по листам широко раскрытого атласа или указкой по здоровенной карте на стене кабинета географии – и везде широкая красная линия пересекает горы, реки, пустыни – ого-го сколько!