Дмитрий Конаныхин – Студенты и совсем взрослые люди (страница 35)
– Замечательно. Что ты?.. Что ты…
Господи, как же было хорошо вот так ехать со своим молодым, сильным, любимым мужчиной, наслаждаться счастьем, словно ириску держать за щекой, и ждать, что впереди будет всё только чудесно и замечательно! Алёшка выпрямился, положил голову ей на тёплое плечо, вдыхая родной запах, что обдавал слаще материнского молока. Зося чуть ерошила его волосы, отчего Алёшка поплыл-поплыл. Был бы котом, замурлыкал бы.
Пока они едут на автостанцию на окраине Киева, чтобы добраться до Топорова, я расскажу, как в этой истории очутился мятежный флотский лейтенант Шмидт.
– Ну, хватит. Что ты расстроился так?
– Вторая «пара». Отец убьёт.
– Ну Эл, ну хватит. Что ты. Я с отцом поговорю. Хочешь? Скажу, как есть. Скажу, что из-за меня, – Зоська стояла рядом, обняла Алёшку за плечи и чуть вздрогнула от свежего ветра.
Под ними могучим потоком шла разбухшая после половодья Нева. Слева плавленым сырком желтела Академия искусств; рядом с ней серо-розовые сфинксы, как угревшиеся беспородные коты, нежились на разогретом граните набережной. Налево и направо уходила позеленевшая дуга перил гудевшего моста. Где-то далеко за спиной трубили большие корабли, звонил корабельной сталью порт, вокруг шумел-гудел-ехал-звякал-топал-каблуками фантастически красивый город. Рваный балтийский ветер во всю ширь синего неба выстроил походные караваны белых каравелл, уносивших вглубь большой страны морские дожди для будущих капитанов. Стоять на дрожащем от нетерпения мосту было нежарко, даже простудно, но чертовски классно и солнечно.
Они часто ходили сюда пешком, потом гуляли по Васильевскому, оттуда бродили аж до Чёрной речки. Белыми ночами молчун Алёшка много говорил. Не было в общежитии книжки, которую бы он не проглотил всего за одну ночь. Но не любил рассказывать чужим. Только Зосе. Она умела слушать, как никто. Иногда, только после упорных уговоров, упрашиваний и поцелуев, Зося то выкрикивала упругие лесенки Маяковского, то шептала шальные, шатающиеся, серебряные смыслы навстречу разгоравшемуся краю неба. Под «раз-два-три» учила его вальсировать. Что ещё нужно двум детям для счастья посреди первых дней яркого июня?
Для начала неплохо было бы сдать сессию.
С этим были, как говорится, определённые сложности.
…К четвёртому курсу любой более-менее толковый студент становится профессионалом сдачи зачётов и экзаменов. До третьего курса отсеиваются случайные олухи, а с четвёртого уже вовсю начитывается профессия. По учёбе на первые места вместо школьниц-зубрил и аккуратных подлиз, блиставших на первых трех курсах, выдвигаются башковитые ребята, которые соображают лучше и быстрее. Я уже рассказывал, как Князев защищал своих «мушкетеров» – Давыдова, Василькова и Филиппова. Профессор, как мог, учил, как мог, защищал от взрослой неправды. Но ни один, даже трижды замечательный, профессор не защитит юных балбесов от любовных стрел, восторгов и катастроф. Случился полнейший форс-мажор. Обстоятельства непреодолимой силы.
Пока Сашок Васильков спокойно нежился в обществе Катеньки Сазоновой, а Кирилл Давыдов запутанно, нещадно и мучительно трепал нервы себе и Томке Войковой, наши Алёшка Филиппов и Зося Добровская угодили в самый эпицентр любовных напастей, страстей, восторгов и наслаждений. Если зимнюю сессию они ещё кое-как вытянули, пообещав родителям и преподавателям хоть как-то исправиться, то весна их доконала. Оба похудели донельзя, глаза горели, друг без друга не могли ни секунды; в паузы между парами бежали в условленные места, где целовались так, что в аудиторию возвращались, заметно пошатываясь. Что-то пропускали, что-то на ходу пытались учить, что-то передирали у сочувствующих. Алёшка стал самым исполнительным студентом по специальности – он всегда вызывался на вечерние дежурства на кафедре, где, как сторукий джинн, успевал за считаные минуты вычистить, подмести и вымыть всё до блеска, после чего, мучительно разгораясь от желания, ждал, когда раздастся условный лёгкий стук в дверь…
Долго так продолжаться не могло.
На Алёшку внезапно, как всегда это бывает, обрушился научный коммунизм. Ну… что-то он читал, конечно. Что-то конспектировал даже. Протоколы II съезда РСДРП знал наизусть. Особенно полемику Ленина с Плехановым, со всей язвительно-расчётливой бранью Ильича. Но Алёшкин длинный язык на осенних коллоквиумах и монументально-гранитная злопамятность пламенной Ираиды Элемовны Бонч-Бруевич грозили стать одним из тех липких кошмаров, легендарных ужасов, которыми дипломники доводят до бледности доверчивых первокурсников. «Филиппов, вас я буду спрашивать сама!» – на расширенной консультации обещание Ираиды было столь сокрушительным, что вздрогнул весь поток.
Наступило утро студенческой казни.
Давыдыч от сердца оторвал лучшую на курсе «шпору» – малюсенькую книжечку на бельевой резинке. Шпаргалка удобно зажималась в ладони и в случае опасности молниеносно улетала в манжет сорочки. Однако надо же такому было случиться, чтобы Алёшке попался дубовейший из дубовых билетов – по ленинской «Детской болезни левизны в коммунизме». На этом вопросе шпаргалка заканчивалась, и похолодевший от ужаса Алёшка обнаружил, что на последнем листочке Кирилл записал безмятежно и кратко: «Детская болезнь: наша революция показала всему миру кое-что и весьма существенное».
Аллес. Гитлер капут.
Под неусыпным взглядом Ираиды Алёшка проявил чудеса циркового мага Кио. Ещё раз перевернул последнюю страничку.
Пусто.
Приплыли.
– Ну, Филиппов. Так что же подчеркнул в своей великой работе Владимир Ильич, какие задачи поставил перед революционным движением?
Алёшка попытался «включить огурец» и запел соловьём.
– В своей великой работе вождь мирового пролетариата Владимир Ильич Ленин проявил себя во всём могуществе своей энергии, прозорливости и организаторского таланта. Чётко излагая задачи перед революционным движением, он указал пролетариату на необходимость скорейшего строительства нового общества, необходимость покончить с пережитками прошлого, решительно бороться с гидрой контрреволюции и обеспечить самое неукоснительное исполнение декретов первой на планете власти рабочих и крестьян…
У Ираиды слегка затуманился взгляд.
– На пути строительства коммунистического общества необходимо было срочно решить множество задач, причём не только организационного, но и пропагандистского характера. Поэтому Владимир Ильич совершенно справедливо указал в своей работе: «Наша революция показала всему миру кое-что и весьма существенное!»
Бонч-Бруевич нервно моргнула.
– Победа Октябрьской революции была делом жизни Владимира Ильича, вложившего всю энергию в достижение поставленной цели. Под его мудрым руководством партия большевиков доказала правильность ленинских идей…
И так ещё минут пять.
Аудитория нервно молчала.
Это был высший пилотаж – Ираида пропустила словесный нокдаун и «поплыла», безвольно повиснув на канатах преподавательской закалки. Наконец, почти признав своё поражение, она вошла в спасительный клинч, бессильно покачивая головой. Милостивая улыбка уже играла на её тонких губах, она на полном автомате придвинула Алёшкину зачётку, шарик ручки покатился по бумаге, вычерчивая восхитительное «О».
И тут она умиротворённо, тепло, чувственно, даже чуть неприлично-сладострастно проворковала в полном очумении:
– Алексей, какими великими словами завершил свою работу Владимир Ильич?
Горестные сотые и десятые доли посыпались сухими черепами секунд на выжженный песок пустыни ужаса. Верещагинская пирамида росла перед глазами Алёшки.
– Владимир… Ильич… подчеркнул… – он сглотнул железные опилки слюны и опустил голову на плаху. – Что «наша революция показала всему миру кое-что и весьма существенное».
В задохнувшейся тишине аудитории отчётливо послышалось, как со свистом заискрились синапсы, нейроны, извилины и оба полушария в голове Ираиды. Её зрачки медленно расширились, раздалось шипенье могучего вдоха, жгучий инквизиторский восторг сотряс всё её нелюбимое, некрасивое, постылое тело, и она грянула:
– Филиппов! Мерзавец! «Два»!
С глухим звуком упавшего топора захлопнулась зачётка…
На пересдаче Ираида Элемовна обложила метавшегося Алёшку красными флажками контрольных дат и спустила на него свору дополнительных вопросов. Как ни старался Филиппов, его скальп достался Ираиде. Это было не просто скверно, это было ужасно. Обыденно начавшаяся сессия грозила закончиться вылетом из института.
На вторую пересдачу Алёшку готовили, как боксёра.
Зося отлучила несчастного от радостей плоти и воплотилась в фурию, следящую за его сном, бодрствованием и трёхразовым усиленным питанием в лучших традициях украинской кухни. Кирилл Давыдов с четьи-минеевской монотонностью дьячка читал вслух работы Ильича, а Сашок Васильков стряс со всего потока лучшие конспекты и тоже запихивал их в гудевшую Алёшкину голову. Никто на потоке не удивлялся тому, что «мушкетёры» приняли в свою компанию Зоську. А кто если и рискнул бы удивиться, был бы вызван на дуэль всей четвёркой.
До экзамена оставалось меньше суток, но Алёшка уже «поплыл». Он просто опух. В голову ничего не лезло. Тогда Кирилл захлопнул очередную книжищу, ужасавшую своей толщиной, и молвил:
– Все, ребятки. Хватит. Завтра пойдёшь и сдашь на «хорошо». Сашка, хватит бубнить. Алёшка, бери ноги в руки и марш гулять. Иначе завтра ты «мяу» не скажешь. Зося, давай, тащи его на волю. Алёшка, слышишь? Своди Зосю туда, куда бы ты больше всего хотел её сводить. Слышишь?