Дмитрий Конаныхин – Студенты и совсем взрослые люди (страница 32)

Ведь учительница так красиво читала твоё сочинение – твоё настоящее сочинение, которое ты впервые написал по всем правилам, так, как учили, старательно, с правильным эпиграфом. Ты же у брата взял эпиграф о неотвратимости нашей победы, это же наши победили, это же наша революция, это же правда, всё по правде получилось. Это же твой труд, твоя заслуга – такое хорошее сочинение. А в ушах звенело: «Ребята, послушайте, как Алёша заканчивает свою мысль: «Поэтому я хочу быть таким же, как Павлик, хочу, чтобы каждый пионер отдал свои силы нашей Родине, чтобы наша страна становилась краше с каждым днем. Это честное моё слово, моя клятва!» Ведь он действительно, взаправду так думал. И ребята оглянулись, смотрели на тебя, это так было неожиданно чудесно – оказаться в самом центре похвал, чуть завистливого внимания, ты купался в этом обретении такой долгожданной награды, ты бежал домой, летел со всех ног, чтобы донести эту радость, нарочно громко прогрохотал ботинками по клавесину старой лестницы, забарабанил в дверь, прошёл важно на кухню, положил на край серванта дневник – а под дневник тетрадку – так, чтобы папа и мама обязательно увидели, подошёл к ведру, зачерпнул воду, пил из кружки медленно-медленно, отвечал на мамины расспросы тихо, важно, деловито. А сам ждал, как на рыбалке, ждал, когда же развернётся отец, отложит вилку и возьмёт в свои покалеченные руки твой дневник. И ты же навсегда запомнил в себе это эхо пузырящегося чувства нарастающего счастья, захлестнувшего тебя ликования, своей маленькой победы.

А теперь ты стоишь, твой отец, потускневший и непонятный, смотрит на тебя странно, удивлённо, чуть наклонив голову, словно в первый раз видит. Он же рядом, но вроде как за тысячу километров. Мама подходит, руку кладёт на плечо отцу твоему, говорит тихонько: «Толя, он же ребёнок». И ты не понимаешь, почему мама за тебя прощения просит. У кого? У папы просит? За что?! Тебя тошнит, будто пол под тобой проваливается, разорванный этим маминым сторожким, бесцветно напряжённым, голосом матери, защищающей своё дитя. Любой ценой защищающей.

Отец отводит свой клейкий взгляд, обнаруживает твою тетрадку в своих руках и кладёт её на стол, словно это спящая змея. Закрывает так медленно, что этот лёгкий, неуловимый шелест бумаги навсегда остаётся в твоей душе. Долго вдавливает давно потухшую сигарету в пепельницу. В тишине ты слышишь, как хрустит пепел. А потом отец говорит: «Мать, посмотри, что там вечером показывать в телевизоре будут». И мысль мелькает в твоей голове, что нельзя, неправильно так говорить, это ошибка, так учительница говорила, что неправильно говорить «в телевизоре», ты слышишь голос учительницы, но сам видишь, как медленно делает вдох твой отец, как поднимается его грудь, ты застываешь и слышишь с изумлением: «Подойди, сынок. Садись».

И это приглашение к разговору становится той первой ступенькой твоей взрослости, за которую ты будешь всю жизнь благодарить отца, как бы потом ты с ним ни ругался. Отец молчит, снова курит. Ты впервые видишь его таким – внимательно взрослым, аккуратным, он словно ключи какие подбирает. К твоему сердцу. Но не отмычки, нет. Что-то другое, словно починить хочет. «Сынок, а ты хорошо читал про Павлика? – Да, папа. – А ты помнишь, сынок, что в мешках было, что его батя и дед родной прятали? – Зерно. – Сына, а что это было за зерно? – Ну… Они спрятали от… Они не хотели отдать… – Сыночка, это было последнее зерно. Ты понимаешь, что такое – забрать последнюю еду? А вырастет зерно только через год. – Папа… – А ты послушай».

Отец говорил тихо, мало, долго. Рассказал о бабушке Марфе, о деде Мироне.

Говорил о Филипповых, рассказывал, какая река течёт вокруг Зиновьево. Чуть-чуть рассказывал. Слёзы на глазах. Гордо говорил. Всё время останавливался, ведь по тонкому льду шёл. Нельзя мальчика таким грузить. Но и оставлять в неведении тоже было невозможно. Так Алёша стал Филипповым. Не по записи в свидетельстве о рождении, а по памяти и вере в дедов-прадедов своих.

Нелёгкое это было крещение.

Но он больше никогда не писал сочинения про Павликов Морозовых.

…Зоська смотрела на него каким-то странным, растворённым в окружающем воздухе взглядом. Таким глазом редко женщины смотрят на мужчин своих. Так, словно внутрь себя, в лоно своё спрятать хотела.

– Ты что так затих, Лёшенька? Почему замолчал, как парашютист с нераскрывшимся парашютом? Эх ты, думаешь, могу не так понять? Сказать не так? Да как ты мог? А? Ах ты ж глупый Алёшка… Ты же мне родненький, ты мой, Алёшенька. Я… Да у меня у самой дед четырнадцать лет в лагере был. В двадцать девятом забрали, через четыре вернулся, потом, по разнарядке, как готовому врагу народа «десятку», и только в сорок шестом, как раз я родилась, вернулся… – она помолчала, гребла и что-то вспоминала. Потом встряхнула головой, растрепала рыжие кудри. – Скажи, Алёшка, какой же день замечательный сегодня. Правда? Если захотим, нам с тобой всю жизнь вместе жить. Так?

А он вконец растерялся, обалдел, онемел и наглядеться не мог. Схватил одним взглядом девчонку, вот только что, этим днём, совсем недавно подарившую ему свою любовь – открыто, беззастенчиво и до боли в покусанных губах. Смотрел и глаз отвести не мог.

– Что замолк, родненький?

– Люблю.

– И я. Очень.

– Спасибо.

– Это тебе спасибо.

– Эх, сестрёнка, смотри, какой ветер поднялся. А где племяш мой? С утра влетел и выскочил, – Колька, генерал Телятников, похлопал по плечу Анатолия. – Как дела, Филиппов?

Тот сидел, совершенно опустошённый и довольно крепко пьяный, смотрел на жену и на нового друга своего и понять не мог, как такое в жизни случается, как происходит такое, как получается. Это же только в голову пусти такие мысли, так покорёжит душу, такие загадки-задачки задаст, что ум за разум зайдётся. Он угадывал в новообретённом родственнике своём знакомые Александрины черты, понимал, что вот этот прищур типично «телятниковский», а манера молчать-молчать, потом как бабахнуть в глаза – тоже.

– Что, Анатолий? Нормально, мужик?

– Норма, Коля. Норма.

Ритуальное рукопожатие. До белизны пальцев. Хоть и клешнёй. Колька, свой. Колька не обращал внимания на такие мелочи, зажал его руку крепко, чётко. Всё отлично. Всё было хорошо. Хотелось, чтобы ещё лучше. Филиппов потянулся к бутылке. Но Александра наложила руку, удержала крепко. Он поднял голову, резко, по-мужицки недоумевая. Заглянул в глаза жене своей. Глаза сощурил, губы сжал.

А она улыбнулась. Жена.

– Толя, хватит. Нет-нет, не поэтому. Да что же, я дура какая, посреди всего капризничать? В день такой. Я… Я тут с Алёшкой поговорила. Он свою девушку привести должен.

– Девушку?

– Свою?

Опять генерал Коля и её любимый Толька сказали хором. Она кивнула головой. Заулыбались все. Сразу.

Вот и приходит такая минута, когда дети подводят черту твоему внутреннему детству, твоей молодости. Приводят избранников своих. Новую роль надо исполнять. Весело, хоть и непривычно. Так игра же какая! Новый человек в дом входит – это не шутка!

– Погоди, Шурка, – Толя растерялся и от внезапности назвал Александру ночным, любовным именем, таким, что только в радости на ушко шептал. – Шурка, к нам, сюда, сейчас, в любую минуту придёт Алёшкина любовь? А я тут пьяный и в майке?! Да японский городовой!

– Так. Пехота! Отставить! Р-равняйсь! Смир-рна! – вдруг со смаком прорычал Колька. Филипповы вздрогнули, чуть растерялись. (Вот что значит поставленный командирский голос.) – Слушай команду! Сестрёнка, утюг. Толька, кубарем в ванную, водные процедуры, холодной водой, чтобы сию секунду был огурчиком. Я помогу убрать, – он осанисто привстал, его не менее основательно шатнуло. – Где мой китель?!

– Да он на тебе, енерал! – захохотала Александра. – Нет уж, мужики, вы давайте-ка оба – на процедуры. А я тут сама. На кухне я – генерал, маршал и самый главный кто там есть.

Ради такого дела не пожалели взрослые мужики животов своих, тут уж всё было – и «два пальца в рот», и полоскания, вся физиология, масло сливочное, что-то ещё съели, то, что Александра в коробке с лекарствами понаходила. Одной бритвой выбрились заново, всё больше приходя в себя, разгораясь улыбками, как мальчишки. «Новый человек в доме! Девушка. Наверное, красивая. Какая она?» Любопытство разбирало их до щекотки. Одно дело самим женихаться, другое дело – смотреть, как твои дети сами судьбу свою выбирают.

Прошло ещё, наверное, минут пятнадцать скоростных метаний по маленькой квартирке Филипповых, на втором этаже старого деревянного дома, что на Речной улице да в городе Зареченске. Не было для Александры, Анатолия и Николая ничего важнее этого приготовления. Наконец был убран утюг, на шкаф улетела гладильная доска, на кухонный стол легла новёхонькая, из невообразимых хозяюшки-ных тайников припасённая скатерть, у соседей был одолжен лимонад, на столе возникли новые фужеры. Всё, что можно было накрошить, было накрошено, разложено по тарелкам по-городскому. Красота, как в книге «Домоводство» издания 1956 года. Повисла тишина, изредка прерываемая общим нервическим смешком.

Родственнички сидели рядышком, истуканно, как будто позировали залётному фотографу. Анатолию очень хотелось закурить, но он терпел. Что-то резало воротник. Он поднял руку и с ужасом обнаружил, что не вынул картонную полоску из-под воротника только что выглаженной сорочки. Вытащил и стал комкать в клешнях. Николай выбрал самую стратегически выгодную позицию – возле окна, что в сад выходило. Угол обзора загораживала крыша сарая Филипповых.