Дмитрий Конаныхин – Студенты и совсем взрослые люди (страница 22)
Беды и несчастья переполнили комнату 333 мужского общежития Ленинградской техноложки начиная с 13 марта 1966 года. Эти напасти и несчастья имели матрёшечные свойства – у каждого обитателя «трёх троек» была своя беда плюс ещё одна большая на всех.
Кирилл Давыдов, Давид, сидел на своей койке, пощипывал струны гитары и всей небритостью своей хмурился в дальний угол, где, уткнувшись лицом в подушку, тяжело дышал Сашка Васильков. В центре комнаты поскрипывал кульманом Алёшка Филиппов, тоже весьма безрадостного вида.
…С того проклятого понедельника, когда Томка Войкова рассказала ему об аборте, он успел проклясть себя вдоль и поперек. И что можно было сказать-то? Томка стояла на прокопчённой площадке пожарной лестницы, новая, чужая, слишком спокойная, похудевшая, просветлённая и какая-то… Он так и не понял – какая. Но было от чего поёжиться. Вот, слово нужное – холодная была. Нет, не в смысле «тридцать шесть и шесть». Нет. Просто будто в ней машина Стирлинга была встроена, тепло высасывала. Курила Тамара уже привычно, хотя только-только выучилась. И рассказывала, слова тихие говорила, а он стоял с опущенной головой, механически стряхивал пепел с погасшей сигареты и слушал свою казнь.
Слушал, как на зимних каникулах слишком памятливая о своих девичьих делах Томкина мать углядела что-то эдакое в лице отличницы своей и устроила строго воспитываемой взрослой доче настоящую Хиросиму: «Ты, сучка, ещё мне в подоле принеси!» Пока охрипшая, оглушённая, жалкая Томка приходила в себя после укусов маминых пощёчин, матушка деловито крутила диск телефона, просто и спокойно «подключала к проблеме» лучших череповецких врачей.
Слушал, как Тома удрала из дому в чём была, взяла у одноклассницы деньги, приехала на перекладных в Ленинград и всё терпела и ждала только одного – спрятаться, закрыться, затаиться на его груди, чтобы снова его горячие ладони по затылку, чтобы только услышать: «Не плачь, котёнок!» Как же она любила эти его слова! Её никогда не называли котёнком, она была рослой девочкой, довольно сильной физически, кто ж котёнком назовет? А он назвал. Он – назвал! Называл… И ещё была она в жизни закрытой, а в любви доверчивой – ведь полюбила она, за это же не бьют, любовь – ведь это здорово, правда?
«За любовь ведь не бьют, да, Кирилл?»
Она знала, что любовь – это здорово, нет, честное слово, это ведь правда. Когда такой парень, как Кирилл, лучший парень на потоке, берёт за руку, когда тихонько целует шею, так, что отступить нельзя, всё так щекотно, так горячо от его дыхания, его рука скользит по её спине, сильные пальцы тихо-тихо пробегают по каждой косточке, дразнят, щёлкают по застежке бюстгальтера, прямо через водолазку, потом крепко берут за плечи – и поцелуй – сильный, табачный, болезненно-жгучий, пьяный.
Мужской.
Настоящий.
«Люблю!»
Что одноклассники, что сосед Витька Свинцов? Всё забыто, всё снова – и по-новому. Потому что – впервые. Он же стал её мужчиной в той декабрьской предсессионной горячке, когда уже долбёжка в голову не лезла. Да какая долбёжка?! О чем вы? Когда его сильная грудь перед глазами, когда её грудь помнила каждый его укус, когда она сама – научилась, да-да, мама! научилась его кусать – и себя не бояться, вкус его покусанных в кровь губ перекатывать кончиком языка, стук сердца слушать?
«Разве можно любви бояться, Кирилл?»
А месяц назад, когда он прибежал на вокзал, в Череповец проводить, она ведь так ждала, верила, что придёт он провожать, так гордилась, что он пришёл так рано… Только поезд подали, он занёс её чемоданчик в душное, жаркое купе, потом выглянул в пустой коридор, никого ещё не было, засмеялся, как только он умел смеяться – победно и проказливо – и запер купе, задёрнул шторку… и зацеловал так, что она и думать не смела. Она только дрожала и губы кусала, боясь крикнуть; в безумные, сладкие обмороки упала, смотрела на его затылок, плечи, всем телом чувствовала его губы – и невыносимо, головокружительно, в пропасть срывалась – раз за разом! В щель шторок были видны тени проходивших людей, а она ни-чего не хотела знать, слышать, думать. И ведь она ему и не сказала о задержке, ведь сама толком ничего не поняла, думала, ещё подождёт, а вдруг, да мало ли что и вообще, не успела…
«Разве для любви выбирают время, Кирилл?»
А потом, рано утром, долго ловила сонные, похмельные такси, вымокла под дождём со снегом, наконец доехала до общаги, пробежала по сумрачно-гулкому коридору, уже пошатываясь после бессонной ночи, только хватало сил слёзы удержать, да так, чтобы ему поскорей выплакаться, толкнулась в прикрытую дверь комнаты и увидела своего Давида – пьяного, помятого, с Любкой Половой…
Стояла и смотрела, слушала его перегарный храп, рассматривала их перекособоченные фигуры и тихо умирала.
Вдруг Любка подняла лохматую голову с подушки, посмотрела спросонья мутно да лишь криво улыбнулась.
Пожалела.
Вот эту Любкину жалость и не перенесла Тома. Всё можно вытерпеть, но не такую жалость. Ну… и всё. Это уже потом, в тот понедельник, он что-то молол, трусил, пытался шутить, хорохорился, бледнел, пятнами шёл с лица, дрожал, вроде даже как-то объясниться старался. Себя, прежнего, в своих глазах спасал. А было поздно. Она уже не была прежней.
Не было уже смысла дёргаться. Всё было сделано. Только внутри холодно, липко и хлоркой по душе. И больно-больно…
Давид отложил постылую гитару, положил голову на колени и замер.
Непривычно чувствовать себя подонком в 20 лет…
Сашка Васильков перестарался.
Не зная о том, что знать ему не следовало, он свято и искренне посчитал, что паскудная Любка нарочно рассорила Давида и Томку, и поклялся отомстить.
Удобный случай подвернулся как раз неделю назад.
В том достославном году студентов опять посылали на заводы, фабрики и верфи – с утра осваивать рабочие профессии, знакомиться с настоящим производством и приучаться к взаимодействию с передовым рабочим классом, а учиться в институте по вечерам.
Студиозусов техноложки («Технологический? Холодильные установки? А-а-а, холодильники? На мясокомбинат!») живо определили на рыбные и мясокомбинаты – всех, и аппаратчиков, и физиков без разбору.
В аудитории 221-«б», где собрали два курса – третий и второй – доцент Чарушкин, округлый, болезненно потный заика, медленно зачитывал списки на уже знакомый мясокомбинат № 3. Ребятам предстояло повкалывать на разделке туш (как раз точное занятие для неудержимых физиков), а девчатам – на фасовке напротив, через две конвейерных линии.
«Д-давыдов! Филиппов! В-в-варсания! Васильк-к-ков! Т-тут? П-первая с-см-мена! Д-добровская, К-климушкина, Войкова, П-полова! Т-т-тут? Где Полова? Где вы от-от-т-сутствовали, Любовь Степановна?» – Чарушкин поднял подслеповатые глаза.
Любка выгнулась кошкой, смачно расправила складки платья на тугой груди: «Хо-хо-хо, а я замуж вышла!»
«Замуж?! К-к-как замуж?! А с-сес-с-сия?!»
«Да досдам я, Валентин Сергеевич, досдам, шо вы, досдам ей-но!»
Доцент запнулся. Вчитался в листок. Одним отработанным кивком уронил очки со лба на нос. Опять посмотрел и совершенно ошарашенно спросил:
«Половая? Поло-вая?! П-почему?!»
Сгрудившаяся «камчатка» заржала.
«Так я ж за россиянина вышла, так и фамилию поменяла!» – преспокойно ответила бывшая Любка Полова, сменившая селянско-хлеборобскую фамилию Полова на правильную, столичную Половая.
«Х-хорош-шо, Люб-ба… Любовь… – у доцента явно что-то было не в порядке с логикой. – В п-п-первую очередь».
После этой реплики взвыли уже все два курса.
Один Саша Васильков не смеялся. Его обычно довольные и сытые глаза горели синим огнём ненасытного мщения.
И вот в позапрошлый понедельник, в урочный околополуденный час, в пропахшем кровью разделочном цеху ангел мести раскрыл свои крылья как раз над тем местом, где Сашка вызвался всю смену отрезать бараньи яйца. А что вы морщитесь? (Вегетарианцы могут пропустить страницу.) Кто-то же должен выполнять и эту непростую операцию.
Сашка долго стоял у лязгающей, пованивающей ужасом змеи конвейера и высматривал нужную тушу. Наконец он дождался, пока подвешенная на крюк, ещё сочащаяся горячей кровью самая большая туша подплывёт к нему, и одним движением острейшего лезвия вырезал здоровенное хозяйство. Вздохнул, взвесил в руке, затянутой в кольчужную перчатку, прицелился и изо всех неслабых сил забойщика-гандболиста швырнул «снаряд» в Любку.
Сложнейшая баллистическая задача была решена безукоризненно. Комок тёплого мяса посвистал по широкой дуге над двумя рядами конвейера, над первым рядом фасовщиц и вышел на боевой курс. Всё было учтено – вплоть до перемещения цели возле фасовочного стола. Кроме…
«Шмяк!» – с самым гнусным шлепком яйца залепили лицо Кати Сазоновой, ни с того ни с сего решившей показать ленивой Любке, как складывать куски ошейка. Сукровица и белёсая слизь брызнули во все стороны. Оглушённая Катя поперхнулась, стала отплёвываться всей этой мерзостью, ничего толком не соображая, потом протёрла глаза, оглянулась. И сквозь звон в ушах донеслись до неё неудержимый визг и хохот.
Любка облокотилась на железный стол и визжала, сжимая ноги, чтобы не описаться со смеху. К Катеньке бежала Зоська, ещё кто-то, хотели помочь, но Катя глянула напротив – а там, там, за покачивавшимися тушами стоял несчастный Сашка Васильков, который и не думал прятаться.