Дмитрий Конаныхин – Индейцы и школьники (страница 47)

– Ну что, Стас? Держишь слово… Вижу, Стас, вижу, – она коснулась плеча, твёрдого, немного холодного, немного уже нездешнего. – Да, понимаю. Помню. Не забыла. Нет, что ты… Что ты? Я не плачу. Я же обещала. Видишь, улыбаюсь… Да-да, честно. Ну что ты как маленький. Видишь, вот я, а вот ты. Ты же обещал. И я обещала… Вот и встретились опять. Ты же нарочно так придумал, да, Стас? Видишь, а я уже улетаю. Да не плачу я, что ты, успокойся! Я полечу высоко-высоко, там, над облаками. Они такие смешные – облака. Как белый ковёр под синим-синим небом… А ты будешь где-то рядом. Будешь же, Стас? Ну, если тебе тяжело… Ну-ну, прости. Знаю. Потом. Конечно. Споёшь, как позавчера. Да? Конечно. Ленинградскую. А потом Окуджаву. Стас, ну, Стас, перестань. Обещаю… Обязательно. Да, конечно. Ну, как ты мог такое подумать? Вот видишь, да, прямо сейчас.

Зося наклонилась и впервые поцеловала Стаса.

В губы. Щёки. Лоб.

– И я тебя люблю. Береги себя, родной… Ну, не знаю. Там… Там, куда ты идёшь. Спасибо. И тебе. Пока-пока.

Зося поднялась, оглянулась на оторопевшую толпу, спрыгнула с машины и, не оглядываясь, пошла к автобусу, поднялась, села на своё сиденье и закрыла глаза.

Похорон медленно прошёл. Люди, шедшие за машиной, сотнеглазо рассматривали Зосю. Зеваки уже вовсю обсуждали неслыханное – на завтра будет Топорову событие.

Наконец прошли и они.

Автобус загудел, покачнулся и поехал, шатко притормаживая перед большими лужами. Молчавшие пассажиры повздыхали да и начали болтать вполголоса. Одни шептались об увиденном, другие больше молчали, третьи заснули.

Зося сидела, смотрела вперёд на бесконечную ленту дороги и тихонько улыбалась своим мыслям.

И почти не плакала.

Глава 8

Питерган

– П-по! Погоди! Как – «нет места»?! – Толя Филиппов закашлялся от изумления. – Погоди! Как – «нет места»?! Да что ты говоришь? Сынок?!

Алёшка молча кивнул. Он ковырял вилкой остывавшую картошку, не поднимая головы, и слушал тихие, растерянные причитания матери.

– Она так и сказала – «нет места»?! А когда Витьке и Жорке место нужно было, когда она подолом в Ленинграде крутила – было?! Нет, мать, погоди. Да не встревай ты! Глупость какая-то. Ты что-то напутал. Не могла она…

– Могла. Смогла. И ещё сказала, чтобы передал, что… – Алёшка впервые поднял голову, его белый кок качнулся, на отца глянули тёмно-серые от обиды глаза. – Сказала, что «что было, то сплыло, что тесно у них». Чтобы так и передал. Я и передаю… Спасибо за ужин, мама.

Алёшка встал, взял со стола свою тарелку, вывалил остатки в бак под умывальником и стал мыть посуду. Настроение было препоганое. Он выдержал экзамены в ленинградский Военмех, и ему не хватило балла. Вернее, для своих, для ленинградских, конкурс был на целых два балла ниже. Он, как и было отцом сказано, приехал к тётке на Лиговский договориться о жилье, нет, он даже и не думал там жить – лишь прописаться на время. Конечно, он не рассчитывал, что мать Яктыка и Жорки встретит его с распростёртыми объятиями, но что вот так встретит – не ожидал. Что там долго вспоминать – как крыска из норки – так и Зина Трошина из тёмного провала коридора бросила ему простые и обидные до невозможности слова: «Тесно у нас». Да как же «тесно», если Яктык мариманил, Жорка уехал в Гатчину и тётка Зинка одна жила в квартире?

Но… Что есть, то есть. Родня. Родня чаще обиды копит, в сердце носит. Чаще и посылает. Далеко-далёко.

Анатолий Филиппов догадался закрыть рот. Ссутулившийся и тихий, сидел он за кухонным столом, по-вечернему, запросто одетый – в майке и старых «огородных» брюках. Худые ступни зябли на крашеном суриком полу. Он пытался взять сигарету из пачки, но проклятые клешни будто отказали – дрожали, мяли, рвали тонкую бумагу – уже третью сигарету раскрошили. Наконец он просто взял пачку, чуть стукнул, вынул ртом сигарету, наклонился к плите, прикурил от огня под шумевшим на плите чайником, подошёл к окну и судорожно выдохнул дым в открытую форточку.

«Сестрица! Ах, сестрица!»

Разбуженная обида радостно укусила сердце, стала любовно жевать, как старый пёс, крайними зубами прихватывая кругляк мосла. Не было чем дышать.

– Толя… Толь, что же делать-то? – Александра подошла к мужу, положила руку на плечо. – Что делать-то будем?

Толя помолчал. Оглянулся на сына. Алёшка вроде бы домывал чашку, всё так же не поднимая головы, но явно вслушивался, ждал отцовского решения.

– Ничего делать не будем, – Толя резко затянулся затрещавшей цигаркой, выдохнул дым в форточку. – Ничего. И не смотри так, Саша. Не буду я унижаться. Не поеду. Если после всего, что сделали, «тесно» ей, пусть просторно станет. Без нас. А ты… Иди сюда, сынок. Ну? Чего стоишь? Иди, не бойся, не укушу. Что есть, то есть. Присаживайся. И ты, Саша, садись, слушай.

Филипповы сели за стол. Алёшка молился, чтобы не вышел из комнаты Колька – только его ещё не хватало для полного комплекта.

– Значит, так сделаем. Будешь у меня работать. Пойдёшь в первую бригаду. Будешь плотничать. Вечером – готовиться, учиться. Всё, что заработаешь, – твоё. Будешь халтурить – накажу. Будешь стараться – заработаешь ещё. Понятно?

– Толя!.. – Александра подала было голос, но осеклась, увидев редкостно голубой блеск в глазах Филиппова.

– Нет любимчиков, мать. Хватит играться. Видишь, какой вымахал? Под юбку уже не затолкаешь. Ничего, поработает, поймёт, сколько денег штаны узкие (Филиппов глянул на сына) стоят. И сколько «щиблеты». Надо было лучше учиться!

– Куда уж лучше? – вскинулся было Алёшка, но отец брякнул клешней по столу.

– Две «четвёрки» кто получил?! Я?! Ты что, не знал, что поступать надо с первого раза? Слабо было? Так ты, сынок, думал, тебя по головке жизнь погладит? Или меня гладила?! Или, вон, мать, о ней ты знаешь хоть что-то? Остаться одной у тётки, когда всю родню расстреляли!

– Как – расстреляли? – онемел Алёшка. Он впервые услышал что-то такое, о чём всю жизнь старательно молчали родители.

– Молчи! Толя, молчи! Ради бога, молчи! – крикнула Александра мужу. Ужас провёл липким, холодным пальцем по её позвоночнику.

Филиппов только глянул в глаза сыну. Внимательным, долгим прищуром.

– Не знал, сынок? Ох, сына-сына… Как мало ты ещё знаешь.

– Папа!

– Тихо. Всё, хорош. Надо будет, пора придёт – расскажу. А сейчас – забудь, что слышал. Понял?

Алёшка кивнул, стараясь не зацепиться взглядом за колючки отцовых глаз. Таких странно спокойных, каких он ещё не видел в жизни.

– Хватит. Теперь бейся. Против этой жизни бейся. Доказывай, чего ты стоишь. Что ты можешь. Всё. Спать всем. Завтра со мной вставать, – Филиппов посмотрел на погасший окурок. На секунду задумался, будто отключился. Так и стоял, смотря на чёрный уголёк да на прикус на фильтре. Потом вздохнул: – Значит, рано вставать. Пошли спать.

Сколько Алёшка, Алексей Анатольевич Филиппов, жил на белом свете, столько он искал себе друга. Любовь найти легче, любовь сама на голову сваливается, сама, если хочет, отваливается. А вот друга найти сложно. Знакомых полным-полно, приятелей хватало, а вот друг был у Алёшки один-единственный – Гришка Жадов.

Так часто бывает, что люди живут рядом, по соседству, за обычной деревянной стенкой деревянного дома, больше похожего на корабль, растут одновременно, падают с одних ступенек, вроде бы и присматриваются друг к другу, взрослеют, всё друг о друге знают – ведь о соседях сложно не знать абсолютно всё. Но дружба не получается. А с того самого дня, как Гришка «поучаствовал» в спасении Алёшки и Фимы Зильберштейна, так вот, с того самого дня завязалась самая взаправдашняя, настоящая, «мушкетёрская» дружба Алёшки «Эла» Филиппова и Гришки, который, конечно же, получил стиляжье имя «Джордж».

(Вы ещё не запутались? Уже третий Джордж в этой истории. Я и сам почти запутался, но зареченские стиляги чётко различали Жорку Трошина (Жорку-Джорджа) и Жорку Жадова, которого иногда называли Жидовым. Ну… Не в обиду, так просто. Сложно удержаться, когда соблазн такой. Да… Даже Фимка «Фил», строго следивший за успехами барабанщика Джорджа, называл иногда того «жидёнышем». Вообще, все самые серьёзные ребята Зареченска знали, что есть такая странная компания, которых называли «жидёнышами». Самые-самые главные в городе. Самые крутые. Потому что приезжал из-за морей неотразимый Витька «Винс» Трошин и такие пластинки привозил, будто бомба взрывалась тогда на зареченских танцплощадках… И верховодили всем танцевальным сумасшествием именно «жидёныши». Но почему они так назывались – никто толком не знал. Шептались о невероятных каких-то делах, будто у «жидёнышей» были какие-то совсем уж необычные шпаги, что была какая-то небывалая победа над «заводскими», что урки бежали, что… Да разве мало небылиц может сочинить горячая мальчишечья фантазия где-нибудь на заднем крыльце школы, когда совершенно уже взрослые восьмиклассники обмениваются сплетнями о сокровенном, например о любовных победах?)

Гришка был крупным, добрым и домашним мальчиком. Мама его, Серафима Захаровна, приятельствовала с Александрой Филипповой, по-соседски, да и не только. Она с самого начала знала историю появления в Зареченске Филиппова и его молодой жены, помогала с хозяйством, по огороду, ещё одежды подкинула, когда появились «ленинградцы» – Винс и Жорка-Джордж.