Дмитрий Колобков – Истина прощения (страница 1)

Дмитрий Колобков

Истина прощения

ПРОЛОГ

"Ну ты чего плачешь солнышко? Люблю тебя милый мой... Алёша..."

Пролог "Часть 1 - Запах Гари"

Самолёт пах клеем.

Не тот, что летел сейчас где-то над заснеженной равниной, унося маму в командировку, а тот, что стоял на письменном столе Алёши — сборная модель «Ту-104». Пластик был дешёвый, детали не подходили друг к другу, и приходилось подолгу зажимать их пальцами, ожидая, пока прихватится клей. Пахло ацетоном и чем-то сладковатым — этот запах Алёша любил. Он казался ему запахом взрослой, настоящей работы.

За окном темнело. Настольная лампа рисовала на стене огромную, лохматую тень от его головы. Алёша как раз прилаживал правое крыло, когда в дверь позвонили.

Он не вышел.

Не потому, что не хотел знать, кто там. Просто если отпустить крыло сейчас, оно отойдёт, и шов получится кривым. Мама бы сказала: «Лёшенька, ну ты и упрямый». Сказала бы с улыбкой и взъерошила ему волосы. Эта мысль заставила его улыбнуться краем рта.

В коридоре — голоса. Незнакомые. Глухой мужской бас, быстрый, сбивчивый женский. И тишина. А потом — шаг отца, тяжёлый, шаркающий. Он всегда так ходил, когда уставал после смены. Прошёл к двери, скрипнула половица.

Алёша прикусил губу и чуть сильнее надавил на крыло. Пластик тихо хрустнул, становясь на место.

Он не услышал слов. Только интонацию.

Мужской голос в коридоре произнёс что-то короткое, рубленое. И наступила тишина. Не та тишина, когда просто замолкают, а та, когда воздух в квартире вдруг становится твёрдым, как стекло, и любое движение может его разбить.

Алёша замер. Крыло было уже приклеено, но он продолжал держать его. Пальцы замёрзли — от окна тянуло холодом, февраль в Зареченске был лютым, а батареи едва грели.

В тишине что-то упало. Кажется, ключи. Или телефон. Что-то металлическое, звонкое.

А потом он услышал отца.

Виктор Северов, здоровый мужик, проработавший на стройке пятнадцать лет, умевший крыть матом прораба так, что стены дрожали, — Виктор Северов издал звук, которого Алёша не слышал никогда. Это был не плач. Это был вой. Глухой, утробный, как у раненого зверя, которому уже не помочь. Звук шёл откуда-то из глубины живота, пробивался сквозь стиснутые зубы и заполнял квартиру целиком.

Алёша отпустил крыло. Оно держалось.

Он встал из-за стола. Ноги были ватными. Он сделал шаг к двери, но остановился на пороге комнаты. Коридор был тёмным, только из кухни падал прямоугольник жёлтого света. Там, в этом прямоугольнике, стоял отец, привалившись плечом к косяку, а перед ним — чужие люди. Женщина в сером пальто, мужчина в милицейской форме. Лиц их Алёша не видел.

— Рейс сто восемьдесят три, — говорила женщина, и голос у неё был монотонный, как будто она повторяла это уже много раз. — Борт не вышел на связь в расчётное время. Обломков пока не обнаружено

Обломков.

Слово было странным. Неправильным. Мама — это не то, что может иметь обломки. У мамы были тёплые руки и привычка напевать под нос, когда она готовила. У мамы была родинка над левой бровью и книга с рецептами, где на полях она записывала смешные фразы Алёши. Ещё вчера она сидела на кухне, закручивала банки с огурцами и ругалась на правительство. А сегодня — «обломков пока не обнаружено».

Алёша попятился. Он вернулся к столу, сел на стул и посмотрел на самолёт. Модель стояла на картонной подставке — белая, с голубой полосой вдоль фюзеляжа. Почти как настоящий. Почти как тот, что

Он протянул руку и дотронулся до пластикового фюзеляжа. Пластик был холодным. Совсем холодным.

В коридоре хлопнула дверь. Чужие ушли. Отец остался стоять там, в жёлтом прямоугольнике света, неподвижный, как мебель.

Алёша не выходил к нему. Он не знал, как.

Он просто сидел и смотрел на модель самолёта. И где-то далеко, на задворках сознания, билась мысль: «Клей высох. Крыло держится. Я всё сделал правильно». Но что-то внутри него — то, что отвечало за тепло, за ожидание маминых шагов у двери, — уже начало застывать, делаться хрупким, как пластик на морозе.

Он не заплакал. Он просто вдруг понял: мир стал холоднее. И этот холод останется здесь навсегда.

А через несколько часов, когда ночь окончательно укутала Зареченск, когда отец, так и не раздевшись, сидел на кухне перед первой рюмкой, а Алёша лежал в кровати и смотрел в потолок, — он впервые ощутил её.

Пустоту.

Не ту пустоту, что снаружи. Не ту, о которой говорят «пусто в доме». А ту, что внутри. Она была не как дыра. Скорее — как вакуум в колбе, из которой выкачали воздух. Стенки дрожат, но внутри — ничего.

Он повернулся на бок. Самолёт на столе темнел на фоне окна. Завтра отец проснётся с больной головой и не вспомнит, что было вчера. Потом, через неделю, месяц, год — это станет их новой жизнью: отец и сын в пустой квартире, где пахнет перегаром и старой бумагой.

Но пока Алёша просто закрыл глаза. И впервые в жизни подумал: чтобы вернуть тепло, нужно что-то сделать. Что-то очень-очень большое. Такое, чтобы даже отец заметил.

Перед тем как провалиться в сон, он услышал, как отец на кухне тихо, почти беззвучно, произнёс в пустоту:

— Леночка... как же я теперь?

И это «теперь» повисло в воздухе, как эхо.

Пролог "Часть 2 - Заслужить!"

Той ночью Алёша не спал.

Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, и слушал звуки с кухни. Звуков было немного: тяжёлое дыхание отца, стук стекла о столешницу, бульканье. Потом — тишина, а в ней — едва слышный скрип. Отец раскачивался на стуле. Туда-сюда, туда-сюда. Этот ритмичный звук был хуже тишины. В нём была бесконечность.

Под утро Алёша всё-таки забылся. Ему приснилась мама. Она стояла на кухне, у плиты, и что-то помешивала в кастрюле. Обернулась через плечо — не лицом, а как-то смутно, силуэтом. «Лёш, соли принеси». Он потянулся к солонке, но пальцы прошли сквозь неё. Проснулся.

Встал. Оделся. Школьная форма висела на спинке стула — мама всегда готовила её с вечера. Сегодня он надел её сам. Впервые.

На кухне было холодно. Форточка осталась открытой с ночи. Отец сидел на том же месте, но уже не раскачивался. Перед ним стояла пустая рюмка. Он смотрел в стену, и лицо его было как старая штукатурка — серое, в трещинах, осыпающееся.

— Пап, — тихо сказал Алёша.

Виктор не обернулся.

— Пап, я в школу.

Молчание.

Алёша постоял ещё с минуту, потом пошёл к холодильнику. Масло было, хлеб был. Он сделал себе бутерброд и съел его над раковиной, чтобы не крошить. Вкуса не почувствовал — просто заталкивал в себя еду, как топливо в печку. Он уже знал: теперь это его работа. Следить, чтобы было топливо. Чтобы форма была чистой. Чтобы отец хоть иногда ел.

Он ушёл, не прощаясь.

В школе было шумно. Кто-то смеялся, кто-то бегал по коридору. Алёша сидел за партой и смотрел в учебник физики, который они ещё не проходили. Там была картинка — сосуд, из которого выкачивают воздух. Пушистый шарик внутри сосуда раздувается, потому что давление снаружи падает. Под картинкой подпись: «Вакуум. Состояние среды при давлении ниже атмосферного».

Алёша подумал: «Это как у нас дома теперь. Давление упало. И шарик раздувается».

Он не знал ещё, что этот образ останется с ним навсегда.

С тех прошло полтора года.

Время в Зареченске текло особо — не то чтобы медленно, а как-то рывками. Дни слипались в недели, недели — в месяцы. Алёша закончил седьмой класс, перешёл в восьмой. Отец работал на стройке, пил по вечерам, иногда — с утра. Бывали дни, когда он был почти прежним: трезвым, молчаливым, но не злым. Тогда они даже ужинали вместе. Но чаще — нет.

Алёша привык. Человек ко всему привыкает, если у него есть цель.

Цель появилась не сразу. Сначала была просто пустота — та самая, из учебника. Потом — страх. Страх принести домой что-то, что расстроит отца. А потом, когда он однажды случайно получил пятёрку по математике и увидел, как отец — чуть более трезвый, чем обычно, — кивнул и буркнул «молодец», — в груди что-то щёлкнуло. Словно замкнуло контакт.

«Молодец» было слабым, бледным эхом того, что ему на самом деле было нужно. Но даже это эхо грело. Значит, рассуждал Алёша, если получить не просто пятёрку, а идеальный результат — не «молодец», а нечто большее?..

Он начал учиться.

Не просто хорошо — идеально. Он вылизывал каждую домашку, перерешивал задачи по три раза, читал учебники наперёд. Одноклассники крутили пальцем у виска. Учителя нарадоваться не могли. Алёша не был гением — он был одержимым. Разница в том, что гений схватывает на лету, а одержимый прогрызает.

В тот день, в конце восьмого класса, была контрольная по алгебре. Тема — квадратные уравнения. Несложно. Алёша решил все десять вариантов, пока ждал автобуса на остановке. На контрольной написал свой и уложился в пятнадцать минут.

Через три дня — результат.

Четвёрка.

Не пятёрка. Четвёрка. Где-то, в каком-то дурацком знаке, он ошибся. Минус вместо плюса. Одна закорючка.

Алёша стоял у парты и смотрел на тетрадь. Внутри росло что-то холодное и липкое. Паника. Не такая, как когда пугаешься, а такая, как когда понимаешь: сейчас рухнет всё. Он не мог принести это домой. Не мог.

После уроков он остался в классе. Сторож, дед Михалыч, заглянул в дверь: