Дмитрий Колейчик – Литературный оверлок. Выпуск №4 /2018 (страница 2)

– Как тебя зовут?

– Иван, – он повторил несколько раз, ломая барьер языков.

– Иоанн? – удивился Моше.– Еврейское имя. Ты еврей?

– Вроде нет, – Иван пожал плечами, вспоминая свою татаро-тамбовскую родословную. У него был длинный нос, но скорее в свидетельство любопытного нрава, нежели семитских корней.

– Ты пойдёшь с нами в Малану? – спросила девушка с душистым именем Кармель, и сама она была румяная с тяжёлыми влажными волосами, собранными в пучок, и влажными большими губами. Она иногда приобнимала рыжего, но так смотрела на Ивана и на Моше, что, казалось, готова была приобнимать всех мужчин на свете.

– Что это – Малана?

И они рассказали ему про деревню Малана, что в нескольких километрах от Наггара, и на два километра выше. Нет туда дорог, транспорт не ходит, и пройти можно только козьими тропами, резко набирая высоту. Через леса кедров и камней. Деревня живёт аскетично. Маланцы мнят себя потомками армии Александра Македонского, не позволяют трогать ничего – ни дома, ни храмы, ни – Шива упаси, – людей.

– Чем же они занимаются? – спросил Иван.

– Делают гашиш.

– Все? Вся деревня? – удивился он.

– Абсолютно. Делают. И курят. Так и живут. Скот там пасти негде, всюду горы, растить нечего – очень суровые зимы, почвы мало. Зато повсюду – кусты.

– Вы идёте туда курить? – спросил Иван, уже зная ответ.

– Ну и поглядеть на них. Они реально древние.

– Культура, – протянула Кармель.

– Пока не наступили дожди, надо успеть, – заключил Моше.

Через день они вышли на тропу в Малану. Моше уже был в ней год назад, и вёл отряд. Он шёл быстро, не делая привалов.

Худые и немного нескладные с виду, они все оказались крайне выносливы, и хотя курили сигареты, но не задыхались. Наверное, – решил Иван, – израильский табак делается из табака, а не из бумаги, как у нас.

Отставала только Эсти. Онатихо жаловалась на живот.

– Идите, я вас завтра догоню в Малане.

Остальные думали не долго, и отстающую решено было оставить. Иван внутренне возмутился – девушка одна, в диких горах! Он решил составить ей компанию. Да и ноги его горели огнём, а всё – от шляпы до кроссовок насквозь вымочил пот.

Эсти пожала плечами.

– О-кей.

Ночь в горах – это вакуум тишины. За день они поднялись выше облаков, и увидели звёзды. Иван собрал хвороста и развёл костёр.

Эсти сидела на большом камне и делала зарисовки. Облитые звёздной плазмой на сухом кедре сидели огромные орлы. Птицы не боялись человека.

– Тебе хватает света? – спросил он, подойдя.– Ты рисуешь в темноте.

– Мне один раввин посоветовал учиться рисовать руками, не отвлекаясь глазами на лист.

– Разве так возможно?

– Есть два холста, – сказала она, – в голове и снаружи. Их надо уравновесить, и достигнешь гармонии.

Иван достал из рюкзака шаль и укрыл ей плечи. Эсти запрокинула голову и поглядела на него. Ему захотелось поцеловать её в рябые щёки. Её лицо не выражало ничего, она казалась восковой. Из воска можно лепить, что угодно. И он взял её за талию и придвинул к себе.

– Ты что это? – ровно спросила Эсти.

– Согреемся вместе? – предложил он.

– Давай лучше расслабься, – и она протянула ему самокрутку.

– Это травка?

– Да, нарвали прямо у гостиницы. Ты очень тяжёлый, она тебя облегчит.

– Но я не хочу. Я вообще не сторонник этого, – сказал Иван, отпуская её талию.

– Почему? – так же ровно спросила она.

– Это не приводит ни к чему хорошему. Просто вредно… не знаю. Грех.

Эсти усмехнулась без улыбки.

– Вот вы меня удивляете. Двойные стандарты. Значит, переспать с девушкой и разойтись на следующий же день – это приводит к хорошему. Это не грех. А взять у природы, что она даёт – грех. Так что ли?

Она всунула ему самокрутку, натянула на плечи его шаль и снова принялась за рисунок. Иван покрутил в руках бумажку, пока оттуда не посыпались крошки, и отложил в сторону.

– Это вроде как большее зло меньшим искоренять, да? – усмехнулся он, сев за ней и обняв свои колени, – Мудро, ничего не скажешь.

– Нет, это чтобы уравновесить тебя. Когда человек хочет fuck не важно с кем, это не значит, что он плохой человек. Просто ему нужен баланс. Ему кажется, что он сделает себе хорошо, но это как напиться морской воды от жажды.

Он лёг в спальник, и ворочался до утра, размышляя, как это не по-джентльменски было со стороны остальных оставить её тут одну с незнакомцем. Но потом он представил себе Эсти в униформе с автоматом, пьющей кофе где-нибудь в кондитерской Тель-Авива, непринуждённо болтающей с подружкой, у которой такой же автомат через плечо. И всё встало на свои места.

А Эсти всю ночь просидела на камне, иногда подкидывая в огонь хвороста.

Утром они молча миновали перевал.

Внизу показались крошечные домики. Спускаться пришлось на километр, и в конце колени дрожали, как у ягнёнка. Эсти же прыгала козочкой, и только недовольно кривила рот от цепких кустов. Восковая кожа её покрылась красными полосами.

В Малане жить нельзя, и вся туриндустрия расположена в двух сараях на пригорке. Ребята встретили их во дворе. Глядя на деревню внизу, Иван заметил, что крыши домов тут плоские и на них, и на широких балконах сидят старики и старухи, и трут ладони, словно пытаясь согреться.

– Что они делают? – спросил он у Моше.

– Чарас. Смола конопли такая жирная и обильная, что оседает на коже.

– Я бы облизала их ладони, – сказала Кармель.

– Наверное, они всё время в экстазе, – заметила девушка, похожая на сову.– Смола через кожу всасывается в кровь.

Ходить можно было только по узким тротуарам. Жители не обращали на них внимания, и только из чёрного зева местного храма косматые старцы в рыжих тюрбанах красноглазо ухмылялись и показывали пальцами. Прямо напротив храма была площадь собраний. На ней вповалку лежало всё мужское население.

Моше договорился с одной из старух о покупке чараса. Через пять минут из дома выбежал голозадый мальчуган и вынес свёрток размером с яблоко. Схватив деньги, он побежал по деревне с задорной песней.

Вечером в туристическом сарае стоял острый травяной дым.

Голоса то взрывались, и тонкие пальцы перебирали струны гитары, то затухали, когда по кругу шла трубочка. Из острых они плавились в воркование, и совсем растворялись в пересвистах птиц и цоканье женских ноготков по дереву стола.

Моше толковал:

– Государство нового храма не имеет границ на земле. Разве кровь и душа от земли? Разве черта на карте указует тебе, кто ты? Новое государство не имеет земных пределов, ты носишь свой храм тут, в сердце.

Рыжий беззвучно смеялся. Его обритая голова и густая борода зеленели в свете трубки.

– А зачем мне возвращаться домой в пустыню? Чужие люди уже спали на моей постели там, чужие пальцы отпирали замки моего дома. Я сдаю его за десять тысяч шекелей в месяц, а жизнь в покое и достатке тут обходится мне в тысячу шекелей. Куда по— твоему я кладу остальные девять? В стены нового храма, который тут, – он указывает себе на грудь.

И только Иван молча пил чай, поглядывая на Эсти. Веснушчатые бледные щёки её зажглись небывалым румянцем, глаза потемнели, в них дрожала влага.

– Иначе, – продолжил Моше, – мы рабы границ.

Иван долго вынашивал ответ, и, наконец, не выдержал:

– А я считаю, что свобода, – сказал он, – это освобождение от грехов. Только они – рабство. Мы рабы не государств, мы – рабы страстей. Мечтая свергнуть режимы и границы, мы становимся рабами ещё больше. Парадокс. На пути к свободе обрастаешь кандалами. И кандалы эти не тут, не в этом мире. В этом мире ты вроде как свободен. А кандалы будут потом.

– И что, ты веришь в это «потом»? – рыжий встревоженно поглядел на него.

– Я знаю, что оно будет и всё. Верить не обязательно.