Дмитрий Колейчик – Литературный оверлок. Выпуск №4 /2018 (страница 4)
– Ещё как!
– Вечером часов в девять тут буду, захвачу альбом. Придёте?
– Обязательно. А что делаете до девяти?
– В шесть на берегу будет ежедневное прощание с рекой. Очень красивая церемония. Вы должны там быть! За вдохновением.
– А вы будете?
Она улыбнулась ему.
– Буду. Мы с мужем каждый день ходим.
Возможно, случись разговор вечером, Иван был бы раздосадован, что такое многообещающее знакомство запнулось о слово «муж». Но утром новость была принята им ровно. Не так ли и в жизни? В юности перед нами столько дорог, что завал на одной делает доступность остальных ещё привлекательней.
– Мне уже хочется увидеть это, – сказал он, – Куда ещё порекомендуете?
– Ну, – она сложила руки на груди, – тут много где полазить. Вы за чем-то конкретным?
– Скорее по наитию.
– Тут на каждом углу йога. Можно в горы взять трекинг, можно на лодке. Или изучите ведический массаж. У вас сильные руки – вам пойдёт. Это вообще так по-мужски. Обожаю массажистов, – она дерзко пожала его плечо.
Теперь Иван начинал и впрямь жалеть, что у неё был муж.
– Любите «Битлз»?
– Что?
– Группа «Битлз».
– А, ну да. Когда-то даже очень, – улыбнулся Иван, вспоминая свои первые аккорды на дачном чердаке.
– Они тут жили. В джунглях на том берегу есть целый храм. Заброшенный. Там тихо и никого нет, кроме попугаев и обезьян. Говорят, место проклято. Но очень красиво, и Ганг виден с высоты.
Она рассказывала ещё и ещё, когда в саду появился муж и увёл её, крепкозубо улыбнувшись Ивану. Широкий, с буграми мускул под белой рубашкой «поло».
Какие массажи он делает ей по ночам! – с досадой представил Иван.
– До вечера.
Иван спускался в город вдоль трассы, сторонясь грузовиков, водители которых неслись так, будто хотели скорей переродиться кем-то более успешным. Щебень из-под колёс летел в синие и оранжевые стены храмов, храмиков и храмин – размер зависел от известности учителей. Шри Рави Махарадж, Рам Джай Бхара, Маха Кришна Кумар, Саи Баба… имена и портреты гуру, способных изрыгнуть апельсин и воплотить из ладони цветок лотоса. Иван верил, что всё это они могли. И даже не во имя демонов. Иван чувствовал, что все они так или иначе рвались к Богу. Будь то безымянный бродяга-садху, спящий в корнях баньяна или лощёный учитель перед многотысячной толпой. Но кто знает, куда вели их кривые тропки мантры.
Луковки храмов, или, как принято называть их здесь, мандиров, напомнили Ивану что-то русское. Он вспомнил, как читал одну книгу, где видный профессор доказывал, что и предки славян, и индийцы выплыли из одного котла. Котёл этот был где-то в Иране, где ныне Багдад, а когда-то был Вавилон. И, быть может, оттого и купола, и такие непохожие на нас индусы с их лоскутной гирляндной культурой, с их шумной и ветвистой теогонией, с их панэротизмом – так милы нашему брату.
Он посетил храм Битлз, где те жили в шестьдесят восьмом, пока не выдохлись от жары, дифтерии и баснословных инвестиций в пустоту. И пока Иван не увидел на одной из мшистых стен надпись «Tomorrowneverknows»3, не мог признать в этих осиных ульях место обретения Жёлтой Подводной Лодки.
Под ногами – крошево, утопшее во мху. Над головой – небо в лианах.
Всё, что попадает в Индию, остаётся камнем на берегу. Одним из мириад, и важна только память, покуда сама вещь разрушается вечно. И только сознание крепко, как алмаз. Надави на него материей, процарапаешь в ней борозду. Единорог с алмазным пантом, на котором канапе миров – вот он, бегущий через время человек. Или крошево фресок запустелого храма в подошвах кед.
Краской на полу: «Ты живой, пока о тебе помнят». Там, где граффити Махариши, и Ганди, и матери Анандамайи, и очки-велосипеды Джона – без стёкол в окнах, через которые джунгли уже забирают своё.
– А ведь с вас, ливерпульцы, весь мой восток и начался, – заметил Иван. Прощание с детским гештальтом, как сказала бы его новая знакомая. Паломничество в юность закончилось в джунглях.
И он спустился к Гангу хоронить труп. Перекрестился и опустился в ледяные воды трижды. Пыль битлов стекала по плечам. Остро запахло свободой.
– Байя! – крикнул ему молодой индиец и выставил большой палец, улыбаясь.
Искупавшись, он поплыл над песком. По течению улиц, забывая имя, возраст и нацию. Только хоры голосов, только бульканье барабанов. Психоделическая дрожь ситара оклеяла мост через реку.
Он слушал у стены. Рядом присел худой аскет с длинной бородой. Он показал ему ладонь, Иван показал свою. Аскет спросил, не хочет ли Иван мяса или алкоголя.
– Я могу показать, где купить их, – сказал он по-английски.
Иван отказался, тогда старик в качестве поощрения за верный ответ вытащил из складок млечный камень и подарил Ивану. А потом – растаял.
В предгорьях темнота неожиданна. В шесть часов она рухнула на город. И город впику ей стал громче и ярче.
Шли танцоры и музыканты Харе Кришны. Лица всех рас и оттенков кожи рябили в сладком дыму свечей. Назло Вавилону Ришикеш старался вновь соединить все народы в один поток. Но народы культурно сопротивлялись, и получался не поток, а лоскутное одеяло. Судьба всей Индийской культуры, её пестроты, обилия рук, украшений, богов – россыпь камней на берегу.
Иван стоял у статуи бога-обезьяны, который анатомично разрывал себе грудь, и из кровавой пещеры выходили на свет красавцы молодожёны – Рама и Сита. Иван чувствовал, что всё это – высочайшая поэзия, а то, что сам он вдруг стал причастен ей – промысел Бога, и, стало быть, потоки любви обрушиваются на него, пылинку в медовом соцветии. Потому что Бог так делает – извергает потоки. «Излию от Духа Моего на всяку плоть», – так пишет апостол.
Мясистая листва потела ночным лоском, и неведомые дню цветы душно пахли.
Под песни началось прощание с Гангом.
– Доброй ночи! – говорил город.
В небе на пальмовых листьях плывут фонарики с рисом и курениями. Звёзды отражаются в воде.
Неужели, – подумал Иван, – сейчас где-то на другом конце Земли мужик пьют водку и бьёт жену, а где-то идёт война? Как всё это может уместиться в одной вселенной? Или я сам – вселенная, где всё это умещается?
И вдруг он понял что-то, чего не смог бы выразить словами. Не жалость и не горесть. Он понял само сердце.
Он уже шёл по мосту в блаженной толпе. Обезьяна таскала за волосы какую-то красавицу, все визжали и смеялись, а он шёл и сиял. Тайна мироздания открывалась ему прямо из атомов тумана.
Он искал – кого бы обнять? Его или его, или её? Как бы обнять всех сразу, чтобы никого не обделить?
Может – раздать одежду, вещи, деньги? Прямо сейчас. Чтобы не забыть это состояние. Чтобы нагота беспечно напоминала, что он постиг тайну.
Обезьяна стянула брошку с девицы и унеслась по мостовому канату.
Иван перешёл на другой берег и у начала моста увидел старика с протянутой рукой. Он тут же полез в кошелёк. Вытащил, что смог, и положил тому в ладонь. Старик улыбнулся в поклоне. Иван тут же отвернулся и поглядел на небо. О, тайна мироздания! Как хорошо!
Но старик догнал его и потянул за плечо.
– Добрый байя!
Запавшая улыбка стала шире, излился смех. Другой рукой старик вытянул из-за угла мерзкого вида старуху. В дырявом с блёстками сари с паклей краски во лбу. Она так же беззубо улыбалась, глотая кривой нос. Старик настойчиво указал Ивану на неё. Потом на деньги в своей руке.
Старуха по его команде начала задирать подол сари, в ночи мелькнули её страшные ноги и тьма между ними. Иван в ужасе рванулся прочь, а старик разразился хохотом и звал его.
– Байя! Байя! Эй! Смотри! Ты заплатил за это!
Иван поднимался от берега в гору, отирая руки о рубаху – они казались ему грязными. Перед глазами стояла задравшая подол старуха.
Вдобавок он заблудился и вышел в бедняцкий квартал. Плесневелый свет лампы выцедил рой насекомых и вывеску кафе.
Выпить кофе, чтобы прийти в себя, – решил Иван.
Но самого кафе нигде не было. На земле лежала большая бетонная труба. В ней, как в норе, сидела женщина. Это был её дом. Перед ней стояла девочка лет семи, и женщина расстёгивала ей школьную форму. Рядом в той же трубе лежал рюкзачок с учебниками, и тут же – чаша риса и горка рагу.
На трубе в немыслимых позах спали полунагие истощённые рабочие. Один улёгся нога на ногу в канаве и безмятежно глядел в небо. У грязного забора сидела группа йогов, наблюдая за Иваном.
От всего увиденного закружилась голова, начало тошнить. Иван вернулся к реке, и вышел, наконец, к своему отелю. В лёгком неоне и белокаменном фасаде он показался Ивану стерильным дворцом белого человека.
В темноте сада слышались тихие голоса непальцев с кухни и мягкий свет ноутбука – кто-то из постояльцев ужинал. Иван сел лицом к деревьям и прикрыл глаза. В пальцах он катал млечный гладкий камушек, что дал ему аскет.
– У вас не занято? – услышал он.
Утренняя девушка появилась перед ним с бумажной папкой. Следом подошёл парень с кухни и зажёг большую свечу на их столе. Странные картинки на листе ожили.
– Как ваша прогулка? – спросила девушка.
– Немного устал. Столько всего!
– Ришикеш – калейдоскоп. Поживите тут месяц.