Дмитрий Колесниченко – Непростые дети. Другой берег (страница 5)

Дима положил окурок обратно на подоконник – точно туда, где он лежал. Не тронул, не выбросил. Поднялся по лестнице, вошёл в квартиру, закрыл дверь на все замки. В полутьме коридора – тусклый свет ночника, отражённый от зеркала, – увидел Таю. Она стояла в дверях детской, в пижаме, с книгой в руке – «Алхимик» Коэльо, зачитанный до мягкости, – и смотрела на него с тем выражением, которое у четырнадцатилетних бывает только тогда, когда они знают больше, чем имеют право в своём возрасте.

Тая подняла раскрытую ладонь у бедра – «нормально?»

Дима ответил тем же жестом. Раскрытая ладонь. «Нормально».

Тая кивнула, отступила в комнату и закрыла дверь – не до конца, оставив щель, через которую тянулся свет ночника и тишина, наполненная дыханием спящей (или не спящей) Тани.

Дима прошёл на кухню. Катя была там – конечно, была: в стрессе она всегда шла на кухню, как моряк идёт к кораблю, – и ставила чайник. Щелчок кнопки, гудение спирали, привычный звук, который в этой семье означал: сейчас мы сядем и разберёмся.

– Нас проверяют, – сказал Дима шёпотом, закрыв за собой дверь. – Кто – пока не знаю. Но это не взлом и не угроза. Это визитная карточка.

Катя стояла спиной к нему, и он видел, как её плечи – на секунду, на одну только секунду – окаменели, а потом расправились, как расправляется ткань, которую разгладили ладонью. Она повернулась.

– Крюков?

– Возможно. Или его новые люди. Кравцова говорила про мониторинг.

Пауза. Чайник набирал обороты, гудел всё выше, и в этом нарастающем гуле было что-то успокаивающее – как в поезде, который набирает скорость и этим обещает, что движется куда-то, что стоянка не вечна.

– Стоп-кадр, – сказала Катя. – Что мы делаем?

Дима сел за стол. Клеёнка с подсолнухами, крошки от ужина, пятно сметаны, которое Катя не заметила. Он положил руки на стол – ладонями вниз, пальцы чуть разведены, – и сказал:

– Пока – ничего. Смотрим. Слушаем. Живём.

Катя села напротив. Чайник щёлкнул, вскипев, и тишина после щелчка была оглушительной.

– Дима, – сказала она тихо. – Девочкам четырнадцать и тринадцать. Четырнадцать и тринадцать. Они должны думать о контрольных и мальчиках, а не о том, что кто-то стоит за дверью.

– Они думают обо всём, – ответил Дима, и в этом «обо всём» было так много, что Катя не стала переспрашивать.

Она встала, налила два чая – ему, себе, – и поставила кружки на стол. Его – белая, из «Ашана». Её – с надписью «Лучшей маме на свете», уцелевшая в десятках воскресных утр.

– Мы здесь, – сказала Катя, и на этот раз каждое слово легло отдельно, как камень в фундамент.

Дима посмотрел на неё. Потом – на подоконник, где желтел стикер с этой же фразой, написанной три года назад. Бумага потемнела, один край загнулся. Но держался.

– Да, – сказал Дима.

Он допил чай, положил кружку в раковину и открыл зелёную тетрадь. Ручка – синяя, шариковая, из тех, что пачкают пальцы, – легла на бумагу, и запись получилась короче, чем тревога: «18.10.2002. Окурок на подоконнике, 3-й этаж. “Пётр I”. Свежий. Обжат правой рукой, курильщик с привычкой. Никто из соседей. Мониторинг? Прощупывание? Визитная карточка без имени. Не паниковать. Но не забывать».

Он закрыл тетрадь и вернул её на холодильник, рядом с хабаровским магнитом. Тигр на фоне сопок скалился в полутьме, как будто знал что-то, о чём не говорил.

За окном кухни – московская ночь, октябрьская, с низкими облаками и запахом дыма, который к утру развеется, а к вечеру вернётся. Клёны в парке уже не горели – в темноте они были просто деревьями, просто силуэтами, и только фонарь на дорожке выхватывал лужу, полную листьев, похожую на витраж, разбитый ветром.

Дима выключил свет на кухне. Постоял в темноте, прислушиваясь – не ухом, а чем-то более глубоким, тем органом, которому нет названия на языке медицины, – и не услышал ничего, кроме тишины.

Но тишина была из тех, что не обещают покоя. Из тех, что бывают перед первой нотой – когда оркестр уже поднял инструменты, дирижёр уже поднял палочку, и зал затих, и все ждут, и никто не знает, что прозвучит.

Дима закрыл кухонную дверь и пошёл спать. Утром он проверит лестницу снова. Утром окурка на подоконнике не будет – он знал это уже сейчас, знал с той ледяной, тихой уверенностью, с которой знал всё, – но пепельный запах останется, как остаётся память о прикосновении после того, как рука убрана.

Кто-то приходил. Кто-то – уйдёт. Но кто-то – вернётся.

Новый отсчёт начался.

Глава 2. Беспроигрышный

Суди о человеке больше по его вопросам, чем по его ответам.

Коридоры Кузьминского районного суда пахли линолеумом, хлоркой и чем-то неуловимо казённым – тем самым запахом, который живёт в каждом государственном учреждении от Калининграда до Владивостока, словно его производят на специальной фабрике и развозят по утрам вместе с почтой. В этих коридорах Дима Голубев чувствовал себя как рыба в воде – если рыба умеет носить костюм, завязывать галстук виндзорским узлом и знать исход любого дела ещё до того, как войдёт в зал.

Он шёл от автомата с растворимым кофе – горьким, жидким, в пластиковом стаканчике, обжигающем пальцы, – и нёс под мышкой тонкую бежевую папку с надписью «Черников А. П.» на корешке, сделанной Катиным почерком. Впереди ждали зал номер три, судья Черкасов, адвокат обвинения Свиридов, которого Дима уважал за упрямство и не уважал за привычку перебивать свидетелей, и дело, которое со стороны выглядело безнадёжным, но изнутри – изнутри Диминого знания – было простым, как задачка из школьного учебника, где известен ответ, а нужно лишь расписать решение.

Проблема была не в ответе. Проблема была в том, как расписать его так, чтобы чужие глаза увидели то, что он уже знал.

За полтора года в Москве – после переезда, после Тольятти, после того разговора с Крюковым, который оставил во рту привкус железа и непроизнесённых угроз, – Дима выстроил практику, которая работала безупречно и которую он ненавидел ровно в той степени, в которой профессионал может ненавидеть собственное совершенство. Он брался только за те дела, где знание подтверждало правоту клиента. Не все дела – только правые. Защищать виновного означало идти против собственного знания, а это ощущалось физически – как ходьба против ветра, который дует изнутри.

Результат: ни одного проигранного дела за полтора года. Больше пятидесяти процессов – в каждом победа. В юридических кругах Москвы это порождало почти легенду, которая росла быстрее, чем Дима мог её контролировать. «Голубев берёт только выигрышные дела» – говорили одни, и это было правдой, хотя они не понимали, откуда он знает, какие дела выигрышные. «Голубев – гений перекрёстного допроса» – говорили другие, и это тоже было правдой, только частичной, как половина фотографии. «Голубев – пророк в галстуке» – шутил кто-то на банкете после конференции, и Дима улыбнулся той улыбкой, которую носил как маску: мягкой, закрытой, допускающей любое толкование.

Он допил кофе у входа в зал и выбросил стаканчик в урну. Пальцы были сухие и тёплые. Сердце билось ровно – семьдесят два удара в минуту, как всегда перед процессом: его тело давно перестало реагировать на то, что не содержало настоящей неизвестности.

Свидетель солжёт на третьем вопросе, – пришло знание, тихое, как факт из энциклопедии. – Адвокат Свиридов потеряет самообладание после шестого. Судья Черкасов вынесет оправдательный приговор после обеда, примерно в четырнадцать тридцать.

Дима поправил галстук, толкнул дверь и вошёл в зал, где пятнадцать человек ещё не знали того, что он уже знал.

Зал был небольшой – четыре ряда скамей для зрителей, стол обвинения слева, стол защиты справа, между ними – пространство, в котором разыгрывались спектакли, которых не ставил ни один театр. Потолочные лампы давали свет ровный и безжалостный, без теней, без полутонов, словно сама архитектура зала настаивала: здесь всё должно быть видно, здесь нечего прятать.

Судья Черкасов уже сидел на своём месте – прямая спина, седые виски, галстук стального цвета в тон рубашке, что придавало ему вид человека, для которого даже одежда подчиняется протоколу. Черкасову было около пятидесяти пяти, и за тридцать лет на скамье он видел столько лжи, правды и всего, что между ними, что его лицо приобрело выражение вежливой усталости, как у зрителя, который смотрит пьесу в сотый раз, но всё ещё ценит хорошую игру.

Дело выглядело так: коммерческая фирма «ТрансОптТорг» обвиняла бывшего партнёра Черникова в хищении через подставные контракты. Семь контрактов на закупку оборудования, которое никогда не поставлялось, – по крайней мере, так утверждало обвинение. Документы были безупречны – Катя изучала их три вечера подряд и нашла лишь одну опечатку в дате, не имеющую юридического значения. Свидетели подготовлены. Логика выстроена. Адвокат Свиридов – высокий, сухой, с манерой говорить чуть громче, чем требовала акустика зала, – представил свою версию с уверенностью человека, который уже мысленно праздновал победу.

Черников сидел рядом с Димой – мужчина пятидесяти двух лет, с лицом, на которое легли тени бессонных ночей и предательства партнёра, которого он считал другом. Его руки лежали на столе – крупные, рабочие руки инженера, привыкшие к чертежам, не к судам, – и мелко подрагивали, хотя сам он старался этого не показывать.