Дмитрий Казаков – Мужская работа (страница 4)

Мы остались втроем, и я присел на стул, наклонился к дочери.

- Ты как, ангелок?

Сашка ничего не ответила, только улыбнулась, лучезарно-лучезарно, и стала так похожа на мать, что мне захотелось плакать — те же волосы, черты лица, глаза, только копия чуть поменьше. А потом она неожиданно сунула мне в руки маленького плюшевого пингвина на карабине и сказала:

- На, папа.

- Зачем? Он же твой?

Этого пингвина я когда-то подарил Юле, когда мы только начали встречаться, и она его таскала на рюкзаке. Когда мы съехались, он перебрался жить на гвоздик рядом с зеркалом в прихожей, ну а после рождения дочери оказался у нее в кроватке, где стал любимой игрушкой.

Жизнь его потрепала, но пингвин оставался крепким и разваливаться не собирался.

- Твой теперь, - сказала Сашка. - Ты же уедешь, будешь без нас скучать, да?

- Да, - подтвердил я.

Частенько она удивляла нас, когда говорила подобные взрослые не по годам вещи. Может быть страдания и вправду делают так, что человек умнеет, мудреет, растет быстрее. Но как же страшно, когда видишь перед собой такого вот маленького, измученного старичка.

Так что ну к чертям эту мудрость, пусть дочь остается ребенком, была бы здорова.

- А с ним тебе не скучно, - тут Сашка протянула ручонки. - Давай обниматься.

Я аккуратно обхватил ее, прижал в себе, а когда отодвинулся, то понял, что на глазах слезы, и что сейчас опозорюсь, расплачусь прямо тут, и это я, всегда считавший себя настоящим мужиком.

- Пока, - выдохнул я, и встал с таким трудом, словно на плечи мне поставили небоскреб.

С матерью я простился утром, забежал к ней, завез денег, починил барахливший телевизор, старый, еще с кинескопом — от нового, плоского, она шарахалась как от чумы. Заявление об увольнении швырнул в морду Петровичу еще вчера, чем его страшно удивил и вызвал поток смешанных с угрозами жалоб.

Ну ничего, пусть теперь помучается, гнида жадная, когда очередное ЧП придет.

- Ну что, все? - спросила Юля, когда мы вышли из палаты в коридор, под безжизненный белый свет. - Так и поедешь? Бросишь нас тут одних? Эх, ты…

- Не брошу, - язык мой ворочался как парализованный удав. - Там будет связь. Позвоню…

- Да ну? - она посмотрела на меня недоверчиво, отвела взгляд.

- Ты же понимаешь, что я не хочу никуда уезжать! - я все же справился с языком. - Остался бы тут, с вами, но что тогда?

Мимо прошмыгнула медсестра, стрельнула в нас любопытным взглядом.

- Метаться, пытаясь заработать эти деньги, и смотреть, как Сашка умирает? - продолжил я, дождавшись, пока вилявшая задом медсестра не исчезнет в одной из палат. - Так я хоть попытаюсь ее спасти, а тут и шанса не будет.

- Ты не вернешься, - сказала Юля с такой холодной обреченностью, что я вздрогнул. - Поэтому всех денег тебе не заплатят, и мне все же придется отдать почку. Завтра же подам документы.

- Нет, нет, - простонал я. - Не делай этого!

Она подошла ближе, положила голову мне на плечо, так что я ощутил ее тепло, ее дыхание.

- Ты пытаешься спасти Сашку всеми силами, я знаю, - прошептала Юля горячо. - Рискуя жизнью… Но даже этого может оказаться недостаточно, и поэтому я тоже буду пытаться спасти ее всеми силами.

Я стиснул зубы и несколько минут мы стояли молча, не обращая внимания на ходивших мимо людей — матери лежащих в палате детей, врачи, медсестры, посетители.

- Я вернусь, - сказал я, сглотнув. - Обещаю.

- Тогда иди, - Юля отстранилась. - И возвращайся.

Я поцеловал ее и зашагал в сторону лестницы, а у двери на нее обернулся и помахал жене. Только на улице обнаружил, что все так же сжимаю в руке плюшевого пингвинчика, и мне стало так горько, грудь пронзила такая боль, что я едва не завыл, точно сбрендивший волк.

***

Я так и не запомнил, как звать офисного дядечку из ООО «Гегемония», хотя видел имя в документах, да и все равно мне было, честно говоря.

- Присаживайтесь, Егор, - сказал он, улыбаясь, точно кукла из дешевого пластика. - Прибыли для доставки к месту работы?

- Ну да, дело такое, - я постарался улыбнуться в ответ, хотя поджилки тряслись. - Повезете как? На самолете? Прямо отсюда?

Хоть он и говорил не брать ничего, я прихватил рюкзак, и спрятал в кармашек паспорт. В главном отделении нашлось место для бутылки воды, зубной щетки и пасты, ну а еще там неожиданно оказался пингвинчик дочери.

При одной мысли о ней живот скрутило.

- Догадливость ваша есть хороша, - сообщил дядечка, поглаживая круглую лысину. - Прямо отсюда. Только не самолет.

А что тогда? Автомобиль?

- Но сначала маленькая операция! - он поднялся из-за стола, сделал приглашающий жест. - Прошу, Егор, направляйтесь вот сюда… дело в том, что там вас ждет многоязычный коллектив, а вы говорите только на родном языке. Так ведь, не ошибка?

Я помотал головой, с удивлением разглядывая массивную, едва ли не бронированную дверь в стене. И как это я ее проглядел во время первых двух визитов — черную металлическую громаду… или так психовал, что не заметил бы и слона в уголке?

Да нет, точно тут ничего не было!

- Но даже знание английского окажет мало помощи, - дядечка распахнул дверь. - Поэтому мы поставим вам переводчик.

- Что значит «поставим»? - я пересек порог следом за ним.

За дверью была то ли процедурная, то ли лаборатория — кушетка с подушкой, над ней нечто вроде старинного фена в виде колпака, стойки с приборами, а у окна дуга из блестящего металла, достаточно высокая, чтобы под ней прошел центровой-баскетболист.

- На затылок, - собеседник мой принялся натягивать на белые и гладкие пальцы такие же белые перчатки. - Ложитесь вот сюда, лицом вниз, это не будет совсем больно.

Я попятился:

- Э, на такое я не подписывался!

- Пункт три подпункт семь контракта, - сообщил дядечка, в оперчатенных руках которого появилась сеточка с носовой платок, с блестящими капельками в узлах. - Контрактер получает право совершать физические усовершенствования с телом Контрактанта… Но вы, Егор, можете отказаться, разорвать соглашение, вернуть деньги.

Нет, не мог я ничего вернуть!

И он, этот неправильный офисный планктон, больше похожий на робота, чем на человека, это знал.

- Твою мать… - буркнул я. - Больно не будет?

- Совсем нет. Но сознание может быть потеряно.

Я лег на кушетку, уперся лбом в холодную и почему-то колючую подушку. Попытался развернуть голову, чтобы видеть — что он там творит, но чужая ладонь уперлась в висок, не дала этого сделать.

Что-то коснулось волос на затылке, внутри у меня все сжалось, кровь заревела в ушах. Прикосновение было сначала теплым, потом я неожиданно ощутил сильнейший холод — во всем теле, от макушки, до пяток, и зубастая пасть вцепилась мне в основание шеи. Я почти услышал, как хрустнули позвонки, дернулся, но понял, что тело не слушается.

За первым укусом последовал второй, выше, потом третий — в глубине черепа. Перед глазами взвихрились разноцветные огоньки, показалось, что я распадаюсь на части, ноги летят вниз, руки в стороны, голова висит на месте, только крутится, ребра выворачиваются, словно решили превратиться в крылья.

Одновременно я чувствовал, как пот струится по лицу, по животу… внутри!

Последнее ощущение показалось отчего-то самым жутким, я застонал, но судорога намертво сжала рот. Огоньки сменились глухой чернотой, холодное и вонючее полилось в горло, царапая нёбо и гортань.

Я моргнул, и понял, что лежу на спине.

- Егор? - склонившийся надо мной розовый предмет оказался лицом дядечки. - Понимаете меня?

Рот открыть получилось со второй попытки.

- Д… да… - выдавил я.

- Чувствуете себя хорошо?

- Да, - увереннее произнес я, хотя меня тошнило, страшно болела голова, и еще казалось, что я нахожусь сразу в нескольких местах: и в этой процедурной-лаборатории, и дома, у нас в спальне, и еще где-то в коридоре торгового центра; несколько слоев реальности накладывались друг на друга, и это было страшно, хотелось закрыть глаза.

- Переводчик иногда приживается нехорошо, - дядечка со шлепком стянул перчатку. - Может мерещиться разное, могут быть сильные боли… тогда мы его удаляем, и разрываем контракт, поскольку это опасно. Но заранее предсказать ничего невозможно. Надеюсь, вы в порядке?

Как раз в этот момент мне в голову словно воткнули раскаленный железный прут.