Дмитрий Карпович – БЕЗДНА: ОКАЯННЫЙ (страница 2)
Иногда из кустов, прилегающих к веткам путей, они просто наблюдали за стремительно проносящимися составами скорых поездов, не останавливающихся на их небольшенькой станции. Иногда они подкладывали гвозди на рельсы, дожидались, когда поезд пройдет и расплющит металл гвоздя, превращая его в некое подобие ножичка.
Иногда, самые отъявленные и старшие по возрасту пацаны запрыгивали на автосцепку между вагонами медленно катящихся по путям товарных составов, и ехали на них несколько десятков метров.
Ему здесь всё было родное, даже домашнее.
Серёжка зашёл на станцию, прошел вдоль путей, дождался, когда проводница, запустившая пассажиров в один из вагонов пассажирского поезда, следующего в восточном направлении, отвлечётся и запрыгнул в вагон.
Он не знал, куда поезд направляется, ему без разницы было куда ехать. Просто он подчинился новому и необычному ощущению, неведомо откуда появившемуся в его голове и приказавшему ему бежать…
Обнаружили его и сняли с поезда, передав прибывшему наряду транспортной милиции только через несколько часов и уже в соседней, Кемеровской области, на станции Тайга.
Первые сутки то ли от шока совершённого проступка, то ли от испуга быть наказанным, он отказывался говорить и назвать своё имя и фамилию.
Его поместили в детский приемник-распределитель на соседней и более крупной станции Анжеро-Судженска, где он и пробыл ещё двое суток, пока за незадачливым беглецом не прибыла мать со своими и его документами, подписала все официальные бумаги в милиции, выслушала нравоучения от местных милиционеров о необходимости контроля за несовершеннолетними детьми, и забрала его.
Назад они ехали молча, на двух электричках, с пересадками.
За всё время пути мать задала лишь один вопрос:
— Голодный?
— Угу, — ответил Серёжка и опустил голову.
На пригородном вокзале станции Болотное, совершая пересадку на местную электричку, Анна Ивановна купила батон белого душистого хлеба с хрустящей корочкой светло-коричневого цвета и бутылку молока. Молча протянула их сыну и отвернулась, чтобы не видеть, с какой жадностью тот рвёт хлеб на части, набивает крупными кусками свой рот, давясь и проглатывая их целиком, захлебывая молоком из стеклянной бутылки.
Прибыв домой, мать заперла Серёжку в комнате, и пошла к соседям забирать оставленного там младшего сына Сашку.
Вернувшись, она, как запрограммированная одной проблемой, задала младшему сыну такой же вопрос, как и три часа назад Серёжке:
— Голодный?
— Нет — ответил насупившийся семилетний мальчишка.
— Тогда всем спать, — тихо и смиренно произнесла уставшая женщина, не желавшая больше ни о чем ни думать, ни говорить.
На Серёжку она в этот вечер больше внимания не обратила…
Следующее утро теплого летнего дня запомнилось и Анне Ивановне, и Серёжке на всю их оставшуюся жизнь. Оно изменило существование поредевшей семьи Евсюковых раз и навсегда и даже больше, чем смерть главы семейства.
Месяцем ранее, в самом начале лета, Серёжка смастерил из отломанных веток от куста, разросшегося во дворе их дома клёна лук и стрелы. На конец стрел изолентой он примотал гвозди таким образом, чтобы при стрельбе из лука стрелы впивались своим острием в мишень или дерево, ну, или в стены их старенького деревянного дома.
Он периодически выходил во двор и тренировался в стрельбе из лука. Однако в это утро, проснувшись в своей комнате вместе с Сашкой и попытавшись выйти во двор, оба обнаружили, что заперты матерью в доме снаружи.
Рано утром, уходя на работу, на станцию мыть полы, мать приготовила им завтрак и заперла обоих на большой навесной замок со стороны двора.
Женщина так и не решилась вечером поговорить с сыном о его поступке, узнать мотивы, причины побега, услышать его оправдания или даже просто его голос.
Она откладывала «на потом» серьёзный разговор с Сергеем, захотев сначала пообщаться со священником из своего прихода, посоветоваться, как лучше вести себя с сыном, какие струны его подрастающей души затронуть, так, чтобы настроить их на нужный лад, придать его взрослеющей натуре нот из православных песнопений.
А пока она решила просто и, как обычно, наказать сразу обоих за проступок одного и лишить их прогулок, безответственного болтания по поселку, купания на озере в жаркую летнюю пору, что для настоящего деревенского пацана является даже важнее еды.
Вернувшись ещё до обеда домой, женщина застыла в испуге на самом пороге. Её исступленный крик отчаяния услышали даже соседи…
Позавтракав наспех и скидав посуду в рукомойник, оказавшиеся запертыми дома пацаны занялись, кто на что был горазд.
Младший, Сашка вытащил из-под своей кровати коробку со старенькими игрушками, доставшимися ему по наследству от двух старших братьев в изрядно покалеченном и сильно изношенном состоянии, вывалил их на пол комнаты, начав «жужжать» деревянным трактором без двух передних колёс по половым доскам с облупившейся от времени краской, имитируя усердную работу полуразрушенного механизма.
Сережка сначала просто сидел за кухонным столом, подперев руками подбородок и лупил глазами в стекло окна кухни, вглядываясь в видимую часть двора с нависшими над ставнями ветками клёна.
Затем он вспомнил про свой лук, сделанный из ветки этого дерева, и достал его из кладовой комнаты, расположенной в сенях дома.
Самодельная мишень, для стрельбы из лука, смастерённая им из куска фанеры, как назло, осталась на улице, возле дерева, где он её расстреливал с усердием несколько дней назад, да так и забыл прибрать. А руки пацана просто чесались взять «инструмент».
Раскрыв двери из сеней в основную часть дома нараспашку, Сережка прикидывал, куда бы лучше запустить стрелу.
Он зашел в дом с луком наперевес, прошелся по крохотной столовой, всей заставленной старой кухонной утварью, по детской комнате, где находился Сашка, бороздящий сломанным трактором не паханные поля старых половиц. Зашёл в комнату родителей.
Его ничего не устраивало в качестве мишени.
Однако в комнате матери он уставился на галерею икон в старых деревянных оправах, так ненавистных ему, аккуратно висящих в верхнем правом углу комнаты и отдельно стоящих на тёмном трюмо прямо в центре помещения.
Ядовитая ухмылка наползла зловещей тенью на лицо мальчишки. Его левая сторона физиономии исказилась, как будто лицевой нерв жил своей особой жизнью от остальной части нервной системы пацана.
С той же левой стороны головы, где-то изнутри её самой, и прямо над ухом он снова услышал тот же собственный голос, только отдающий нотками скрежета металла по стеклу:
— Бога нет… Бога не-е-еет, Бога не-е-ееееет!
По его телу пробежала дрожь. Но это была не рябь испуга, не чувство всё заполняющей организм человека тревоги. Это было возбуждение — неистовое восприятие новой силы и новой правды, доселе ему неведомой, прозвучавшей внутри его головы и вызвав эмоцию всего тела.
Сережка снял самую крупную и самую старую икону со стены, поставил её на табурет в родительской комнате, отошел в сени, нараспашку открыв двери дома, повернулся лицом к «образу» и натянул тетиву лука.
— Бога нет, — вслух произнёс он и выпустил стрелу.
Гвоздь, надетый на острие самодельной стрелы, по самую изоленту, сантиметров на пять вошел в старое тело иконы, заставив её подпрыгнуть и свалиться на пол.
— Бога нет! — торжественно повторил всё тот же голос внутри его головы прямо над левым ухом.
Еле слышный шепот:
— Бог есть, — тихо и смиренно прошелестевший в его же голове, как осенний листопад в безветренную погоду Сережка уже не услышал из-за исступлённого крика матери, в этот момент вошедшей в двери дома.
Глаза Анны были выпучены. Крик, сорвавшийся с её губ, повис эхом по всей округе.
Она упала на колени прямо в сенях дома рядом с сыном, и с наполненными слезами глазами, заголосила неестественным для неё голосом:
— Не надо, Серёженька… Сынок, не делай этого.
Обезумевшие глаза матери встряхнули парня изнутри похлеще его нового «друга», появившегося в его голове.
Он упал на колени рядом с мамой и обнял её.
Оба плакали… Но каждый рыдал о своём.
Она от осознания потери ребёнка, сына, души человека.
Он от страха. Он просто плакал от страха и переполнивших его за последнюю неделю эмоций, потрясений, открытий и поступков, о которых он еще месяц назад боялся бы подумать.
Сверху на них свалился прибежавший к ним от обезумевшего крика матери Сашка, и также принялся рыдать, глядя на членов своей семьи и не понимая происходящего…
В последующий месяц мать как будто подменили. Она стала ещё более замкнутой и молчаливой, однако пацанов больше не трогала, в свою комнату к молитвам их больше не запускала.
И если младший — Сашка ещё пару недель пристраивался к ней на коленях при чтении молитв, то вот Сергей больше ни единожды не произнёс «слова Божия».
— На всё воля Господа нашего, — твердила женщина постоянно про себя, не преставая молиться.
К подступающей осени 1975 года Анна Ивановна оформила причитающиеся ей льготы, которым государство обеспечивало семьи малоимущих граждан, находящихся в сложных жизненных ситуациях, в том числе и по причине отсутствия одного из родителей и перевела обоих сыновей из средней общеобразовательной школы № 218 в школу-интернат железнодорожников, находящуюся в этом же посёлке, неподалеку от их дома.