Дмитрий Карпович – БЕЗДНА: ОКАЯННЫЙ (страница 1)
Дмитрий Карпович
БЕЗДНА: ОКАЯННЫЙ
Глава 1. ВВЕДЕНИЕ.
Фраза Фридриха Ницше, вырванная мною из контекста его книги «По ту сторону добра и зла» означает, что глубокое погружение в тёмные стороны жизни меняет самого наблюдателя…
В этом произведении, основанном на реальных событиях и преступлениях, мы не будем долго вглядываться в бездну.
Мы всего лишь чуть—чуть заглянем вглубь «тьмы» человеческими глазами убийцы и самоубийцы, дабы постараться увидеть, или, может даже — понять, что чувствует одержимый тьмой человек в нашем бренном мире и немедленно вернемся обратно, дабы не разрушить тонкую грань между любопытством, познанием и саморазрушением. Что бы не остаться там, как главный герой этой повести, заглянувший в наш мир «оттуда» и вернувшийся «туда», подспудно совершив за свой короткой жизненный путь ряд тяжких злодеяний и смертных грехов, как по отношению к окружающим его самым близким людям, так и по отношению к самому себе.
Кто уже испугался — может дальше не читать.
Кто не оробел сразу — пойдем, спустимся в самый тёмный, глубокий и сырой погреб «заземелья» — поглядим, поглазеем, понаблюдаем, что же там происходит.
Хотя, почему же погреб сырой? Вроде бы, там должно быть очень даже жарко и страшно… Однако не спустишься — не узнаешь.
Глава 2. ПРЕДИСЛОВИЕ.
Эту историю поведал мне мой бывший коллега Николай Васильевич Бусов, прослуживший долгие годы участковым инспектором милиции на станции Мочище близ города Новосибирска, где он проживает и благоденствует по сей день, находясь на заслуженной пенсии.
Большая часть событий, связанных с повествованием, проходило именно здесь в пригородном поселке, вблизи с железнодорожной станцией.
Мочище — странненькое название для населенного пункта и, тем не менее, прилипшее сразу к трем участкам земли вблизи сибирского мегаполиса. В нескольких километрах друг от друга расположились село Мочище, карьер Мочище и железнодорожная станция с одноимённым названием.
Свое «мокрое» название Мочище получило не от обилия дождей и воды или нахождения близ крупнейшей реки Сибири — Оби. В лесу недалеко от села есть озеро, в нем предки наши пару сотен лет назад мочили лён и коноплю, отбеливали холсты. Вот отсюда и пошло название — «Мочище», которое было основано аж в 1720 году.
Трудолюбивые и талантливые люди жили в нём: коноплю мочили, дерюжки и верёвки плели, корзины мастерили, бочки, ягоды лесные собирали, дуги гнули, пимы катали, скот держали, хлеба сеяли. Кое-кто занимался и разбойным промыслом: грабили купцов и своих же сельских, ехавших с базара. Самым опасным местом был густой осинник (за теперешним Заельцовским кладбищем).
По иронии судьбы Николай Васильевич был не только непосредственным участником описываемых в повести событий и связанных с ними людьми, в том числе и с главным персонажем этой книги, как участковый инспектор милиции, обслуживающий данный населённый пункт, но и, находясь с ним в близких, дружеских отношениях.
Кроме того, именно Николай мог стать первой жертвой одурманенного бездной человека, своего друга — Евсюкова Сергея Андреевича, 1963 года рождения. Именно Николаю удалось первым увидеть его глаза, опьянённые тьмой.
Описываемый в повести период времени занимает почти тридцать лет, начиная с 1975 года прошлого века, и заканчиваясь первыми годами наступившего нового тысячелетия.
Большая часть тех людей, которые оказались в поле зрения автора произведения, уже мертвы и, тем не менее, данные персонажей в книге будут изменены, за исключением имени Николая Васильевича Бусова, поведавшего мне эту трагическую историю.
Глава 3.
Серёжка стоял на коленях перед иконой и плакал.
В свои двенадцать лет отроду он больше всего в жизни ненавидел мать, заставляющую его зубрить молитвы и несколько раз в день молиться перед иконами и, как ему самому тогда казалось, больше матери он ненавидел эти непонятные рисунки с загадочными людьми, в странных одеждах, с крыльями за спиной или кругами над головами, намазанными на старообрядческих досках.
Мать Сергея — Анна Ивановна Евсюкова, набожная женщина худенького телосложения и маленького росточка, с симпатичным лицом хоть и серого цвета, огрубевшими от времени и воды руками, седыми волосами, постоянно заколотыми в конский хвост на затылке и спрятанными под платок, одна воспитывала троих сыновей после смерти мужа. Она искренне верила, что всё что ни должно произойти с людьми в этой жизни, уже предрешено свыше. Каждому уготована его роль в этом мире и на всё есть воля Божия.
Все что она старалась привить своим детям — так это любовь к Богу, не понимая, или не осознавая, что своими подзатыльниками и приказами твердить молитвы, преклонять колени перед иконами, она лишь укрепляла в них ненависть к ней самой и её религии, безразличие к жизни и потребительское отношение к окружающим их людям, и ко всему вокруг.
Старший сын — Анатолий, выросший ещё при живом муже -атеисте, в бога не веровал, был комсомольцем и на материнские упреки о неверии отвечал всегда шутками.
Он просто обнимал мать и шептал ей:
— Мам, ну какой Бог, 20 век заканчивается, коммунизм скоро будет построен, а ты все со своими иконами носишься. Угомонись уже и не забивай мозги ни мне, ни братьям.
После смерти мужа и ухода из дома повзрослевшего старшего сына, вся «любовь» матери, все её, неуслышанные старшими мужчинами семейства слова и мысли о «великом и вечном» сконцентрировались на двух младших детях.
Когда своенравные пацаны, пошедшие своей упёртостью в отцовскую породу, не желали её слушаться и подчиняться, учить молитвы, соблюдать посты, чтить церковные обычаи, она в бессилии хлестала их наотмашь по лицам своими огрубевшими от деревенской жизни ладонями, раздавала подзатыльники, так же, как иная мать, больше любящая своих детей, нежели Бога, награждает свои чада ласковыми словами или осторожными и нежными поглаживаниями их волос.
К своим двенадцати годам отроду Серёжка точно осознал для себя самого, что никакого Бога не существует, а мать с её придурью — просто сумасшедшая.
Однако иного существования для себя, кроме как в лоне оставшейся семьи с мамашей и младшим братом Сашкой — он не видел, да и не мог понимать, хотя подспудно в его детском мозгу уже зарождалась идея бунта, противостояния, противопоставления себя самого своему же житью-бытью рядом с матерью.
Мать же хлестала его по лицу, заставляла учить христианские псалмы, молиться вместе с ней и младшим братом. В противном случае — просто не давала ему хоть какой-либо еды, наказывая, причём обоих братьев скопом.
Семья Евсюковых проживала в частном доме близ железнодорожной станции. Анна Ивановна работала уборщицей на пригородном вокзале. Денег в семье катастрофически не хватало…
Серёжка стоял на коленях и плакал.
Ему не понятны были эти старославянские слова, складывающиеся в фразы, и обращения с именами, которых он никогда раньше не слышал, которые так сложно было запоминать и повторять.
Он плакал и не столько молился, сколько думал о том, что не хочет больше жить с матерью. Ему казалось, что хуже жить просто невозможно.
Мальчишка часто вспоминал весёлого отца, постоянно пьяненького и сумасбродного, шумного и компанейского, драчуна и балагура, не вовремя ушедшего насовсем и из семьи, и из этой жизни, оставившего их на попечение «повёрнутой» на религии матери.
— Может лучше быть одному и скитаться, чем вымаливать у матери каждый кусок хлеба, — мысли бродили в голове мальчишки, как дрожжи в банке с брагой. Слёзы медленно катились по его лицу.
Распирающее голову чувство ненависти вдруг как бы исподтишка, как бы нечаянно, как будто из самого нутра, из самого центра его мозга словно начало нашептывать ему односложные и недвусмысленные слова:
— Беги, беги, беги, беги…
Сережка сначала даже испугался.
Что это, кто с ним говорит его же языком, его же голосом?
Он вздрогнул, встал с колен, и ещё раз прислушался, и даже огляделся.
Тишина комнаты была гробовой.
Мать запирала двери всегда, когда заставляла его учить молитвы или молиться.
Не услышав больше ни единого слова, он повторил вслух:
— Беги, беги, беги… — как будто проверяя — его ли это был голос, только что прозвучавший в голове.
Голос был его, а эти слова, вырвавшиеся теперь уже из его уст, как будто придали ему силы, уверенности и отчаяния.
Он тихо поднялся с колен, прошёл в сени, обулся и молча направился в сторону станции.
Вокзал он знал, как двор своего частного дома. Сотни раз он бывал здесь и с отцом (которого уже постепенно начинал забывать его детский мозг), работающим до самой смерти на станции монтёром путей, и с матерью.
С местными пацанами, такими же детьми железнодорожников или просто живущих в домах по соседству с вокзалом, они облазили здесь каждый сантиметр.