Дмитрий Карпин – Тайна Черной пирамиды (страница 37)

— Считай, как хочешь, — пробурчал Владимир, теряя всякий интерес к дальнейшей беседе. Он уже хотел было отвернуться и поглядеть, что делается по другую сторону кровати, как мужичок вдруг продолжил:

— Смешной ты барин, да и бред твой тоже смешной.

— Какой такой бред? — удивился Владимир.

— А такой! Который ты нес, пока в себя не пришел, — сказал мужичок. — Всю ночь то бубнил, то кричал, то разговаривал с кем-то, всей палате спать не давал. Мужики уже роптать на тебя начали, чуть не придушили подушкой во сне, но не придушили, — он еще раз лукаво улыбнулся и продолжил. — Мы ведь не звери какие-то, а тоже люди. Здесь многие под шпицрутены попадали, оттого и ведаем, как тебе тяжко ночью пришлось. Понимаем то есть! Бывает ведь, что человека до смерти забить могут, так что считай, тебе еще повезло.

— А о чем я говорил? — с опаской, спросил Владимир.

— Да я особо-то и не прислушивался, но помню, что Павла какого-то звал, все простить его тебя за что-то умолял. Видать, близки вы с ним были, с Павлом этим, насколько не ведаю, но чувствую, виноват ты перед ним сильно. Еще Аньку какую-то поминал, кажись с грустью. О доле ее печальной все бубнил. Любил поди, девку эту, Аньку?

— Не твоего ума дело! — огрызнулся Владимир.

— Ишь какой, — сразу же набычился сосед по палате. — Я ему рассказывай, видите ли, а он еще и огрызается! Одно слово — барин, не чета нам мужикам!

— Извини, — произнес Владимир. — Просто это личное.

— Личное, личное. Знаем мы это ваше личное: тужур-амур и все дела, а потом девка с пузом! — И мужичок громко расхохотался.

Впрочем, лицо Владимира осталось каменным и непроницаемым и ни возражать, ни тем более огрызаться на шутку соседа по палате он не стал, а лишь, выдержав гордое молчание и хохот собеседника, спросил:

— Еще что-нибудь я говорил?

— Да что это тебя так интересует? — удивился мужичок. — Заладил: говорил, не говорил. Да не помню я, мало ли кто о чем бредит?! Это ведь бред, зачем на него внимание-то обращать?

Волков лишь хмыкнул, и уже было собирался окончить разговор, как мужичок вдруг воскликнул:

— Ах да, точно, как же я мог об этом забыть. Ты еще барона какого-то то ли графа поминал, да так не по-доброму, прямо с ненавистью его поносил. Мол: собака серая, волчара тряпочная, такой да растакой весь, ему, мол, воля-волюшка, а тебе в застенках гнить. Да еще кричал так при этом, как будто это он тебя палками лупил, а не солдаты. Ну и дальше проклятия в его сторону, но я их не слушал, что я ругани в жизни мало слушал, у нас мужики, бывало, так загнут, что все вы благородия у себя в поместьях красные, как раки будете…

— И больше ничего? — перебил разошедшегося мужичка Владимир.

— Нет, больше ничего. Я ведь говорю: бред ты нес, чистой воды бред! Видать шибко тебя палками зашибли, вот и нес ахинею всякую.

— Понятно, — кивнул Владимир и не успел ничего добавить, как мужичок продолжил:

— Вот у нас в деревне случай был: баба дуреха к коню сзади подошла, а он ей копытом как даст, да прямо в лоб! Та упала и двое суток в себя не приходила, в бреду лежала, и такую ахинею она в этом бреду несла, что…

— Федька, кончай свои байки травить! — раздался неожиданно чей-то строгий мужской голос. — Больному покой нужен.

— Да я то что? Я ничего, — тут же затараторил Федька. — Он сам меня спросил…

— Эх, Федька, Федька, чувствую выписывать тебя надобно, совсем ты здоров стал, работа по тебе плачет…

— Ой, не надо, не надо! — запричитал мужичок. — Хвораю я еще, ей богу, хвораю, вот вам крест, Степан Аркадьевич. — И Федька перекрестился.

— Ладно, ладно, тобой я потом займусь, а пока к нашему вновь-поступившему, — сказал тот, кого Федька нарек Степаном Аркадьевичем, и кто по всем признакам являлся острожным доктором, но все еще стоял у Владимира за спиной, и поэтому разглядеть его молодой дворянин не мог, но он все же сделал над собой усилие и, превозмогая боль в спине, повернул голову в его сторону.

В проеме между кроватями Владимира и Федьки стоял совсем еще юноша, моложе даже самого Волкова, возможно, направленный сюда по распределению сразу же после окончания университета. Он был одет в белый, но немного запачкавшийся халат, а на гладком, искреннем и добродушном лице поблескивали круглые очки.

— Здравствуйте, — сказал молодой доктор. — Меня зовут Степан Аркадьевич Вересов, и я острожный врач.

— Здравствуйте, — кивнул дворянин. — Владимир Михайлович Волков.

— Как же, как же, наслышан, — отчего-то улыбнулся Вересов. — Ссыльные дворяне, такие как вы, у нас большая редкость. Скажите, как ваша спина?

— Болит, — коротко ответил Владимир.

— Это понятно, — с сочувствием, кивнул доктор. — С утра, пока вы спали, я осмотрел вас и поменял бинты. К слову, раны быстро затягиваются, и думаю, что через недельку-другую я смогу выписать вас… Эх, эти варварские методы наказания, ей богу, я не одобряю их, но поделать с этим ничего не могу, поэтому мне только и приходится, что заживлять поврежденные спины и ждать новых больных.

— Думаю, здесь вам и без этого работы хватает, — заметил Владимир.

— В этом вы правы! — оживился молодой доктор. — В остроге для настоящего врача всегда найдется работа: много больных, много наказуемых, а есть и такие, кто намеренно вредит своему здоровью, не желая заниматься каторжными повинностями. Глупцы, они не ведают, что творят! Мне их жаль, поэтому я лечу всех с усердием. Вот представьте себе, в прошлом месяце у меня был весьма интересный случай: один мужик, не желающий работать, обпился вина, настоянного на табаке, чтобы вызвать у себя чахотку. Долгое время я бился за его жизнь, но безуспешно… — Вересов на секунду замолк, и сияющая улыбка вдруг исчезла с его лица. — Глупцы! Здесь много глупцов, но что с них взять, большинство каторжников — это необразованные мужики, не желающие постигать ничего нового, им говоришь: "нельзя", "опасно", "убьет", а они не верят тебе и во всем хотят убедиться сами, на собственной шкуре, как дети малые, ей богу! Глупцы, мне искренне жаль их, но поделать с этим я ничего не могу, поэтому мне только и остается, что снова, изо дня в день заниматься одним и тем же.

Отчасти Волков понимал этого молодого доктора, умного, начитанного, возможно даже из благородной семьи, неведомо по какой причине очутившегося здесь в Сибири в остроге, среди каторжников и солдат, с которыми даже не о чем было поговорить образованному юноше. Понятно, что Вересов чувствовал себя здесь не в своей тарелке, но он все же испытывал интерес к окружению и желание помочь им, чего Владимир никак не разделял.

— Вижу, что отчасти вы меня понимаете, — будто прочтя его мысли, произнес доктор.

— Возможно… отчасти, — постарался улыбнуться Владимир, хотя и не видел в этом ничего забавного, но молодой врач располагал к себе.

— Ладно, не смею вас больше беспокоить, вам нужен покой, — поправив очки, произнес доктор. — Федор это и вас касается, так что прошу не донимать Владимира Михайловича болтовней. Вечером я зайду, осмотрю вашу спину и поменяю бинты, а пока отдыхайте.

— Постойте, доктор, — сказал Владимир. — Можно задать вам еще один вопрос?

— Конечно.

— Скажите, меня никто не пытался навестить?

— Как же никто?! — усмехнулся Вересов. — Ваш испанский приятель! Кстати, весьма интересный, но чрезмерно нахальный и своенравный субъект. Он вчера весь вечер требовал от меня встречи с вами. Я говорил ему, что это невозможно, что есть правила, что больных нельзя посещать, и к тому же, вы еще не пришли в себя. Но он был так настойчив, что я даже испугался, что мне придется вызывать солдат, чтобы утихомирить его. Но, как видите, все обошлось.

— Доктор, пообещайте мне, что если Мартин снова придет, то вы его обязательно ко мне пустите!

— Ну, вообще-то существуют строгие правила… — начал было Вересов, но потом улыбнулся и продолжил. — Но думаю, что для вас я сделаю исключение, если вы пообещаете мне, что ваш испанский приятель будет вести себя тихо. Все-таки вы дворянин, и как мне кажется, благородный человек, хотя и преступник! Но все же, я убежден, что одна ошибка не заслуживает того, чтобы на человеке ставили крест. Второй шанс необходим всем! Даже тем, кто находится здесь за преступления куда более тяжкие, чем вы!

— На счет некоторых я бы с вами все-таки не согласился, — произнес Владимир, вспомнив ненавистного им графа Рябова. Вот кому он бы никогда в жизни не дал второго шанса.

— Это весьма интересно, — заметил Вересов. — И я надеюсь, что мы с вами еще поболтаем на эту тему, как-нибудь в другой, более удобный раз! А пока, вам необходим полный покой…

— Доктор.

— …И да, если ваш приятель сегодня придет, я разрешу ему навестить вас!

— Спасибо, доктор.

— Хорошего дня, месье Волков, — вежливо сказал Вересов и, улыбнувшись, откланялся.

"Подумать только, месье Волков! Меня так не называли с самого Петербурга", — в душе улыбнулся Владимир.

Доктор произвел на него приятное впечатление. Владимир оказался весьма удивлен и обрадован, как и его отношением к себе, так и самим Вересовым. Доктор вызывал у него впечатление молодого идеалиста, считающего, что все люди равны от рождения, и стремящегося сделать этот мир лучше. Такие взгляды, в последнее время, набирали все большую и большую популярность среди молодых и образованных юношей, как в Европе, так и в России. Хотя сам Волков не разделял эти взгляды, считая, что они слишком наивны и оторваны от реальности и с возрастом утрачивают свою актуальность.