Дмитрий Калюжный – Грани сна (страница 63)
– Вот, значит, как, – протянул Лавр. – Всё, как всегда.
Они часто болтали о жизни на Востоке, и однажды вдруг перешли на «ты». Мамочка была очень недовольна. «Тоже, нашёл подружку», возмущалась она. Сокрушалась: «Жениться тебе пора». Вкрадчиво спрашивала: «А что у тебя с Ангелкой? Смотри, какая хорошая девочка». Или вспоминала Надю, парикмахершу в доме на углу с Покровкой. Надя строила Лавру глазки, но он был к ней равнодушен. А мамочка ходила в ту же парикмахерскую, только стриглась не у Нади, а у второго работника, Ивана Кузьмича, старого деда, инвалида по слуху. Его контузило чуть ли не в турецкую войну, и теперь он при разговоре орал, потому что не слышал самого себя. Когда делал мамочке причёску, орал ей, что чего это Лавр не заходит, Надя, мол, скучает.
…Теперь они сидели на кухне, перебирали гречку, и Мими рассказывала, сколько полезного для советско-турецких отношений сделал её муж, посольский сотрудник Иван Осипович Гаркави.
– Ни послы, ни Миша Фрунзе, ни остальные все ничего бы не смогли без аппарата посольства! – говорила она. – Работы в начале двадцатых годов было невпроворот. Мы с Иван Осиповичем ещё не были женаты… А теперь проклятый Ататюрк снюхался с империалистами, а моего Ваню арестовали! Будто он виноват…
Как ни странно, мимо внимания мамочки пролетела история знакомства Лавра с ещё одной «хорошей девочкой». И это было тем более странно, что начался их роман в библиотеке, прямо на глазах мамочки!
Девочка пришла посидеть со словарём немецкого языка. У неё дома был словарь, но такой, общего типа. А ей требовалось перевести экономический текст, да ещё не с немецкого на русский, а наоборот.
Звали её Октябриной, и Лавр – который в тот день зачем-то околачивался у мамочки – ах, да, он вёл электропроводку к двум новым столам, чтобы подключить настольные лампы – сразу её узнал. Она была приезжей из Рыбинска, работала в чайном магазине на Мясницкой, и вдобавок училась на вечернем отделении Института народного хозяйства, на торговом факультете.
Она тоже его узнала. Слово за слово – а в читальном зале особо не поболтаешь, даже и шёпотом, – сговорились, что он через часик зайдёт и проводит её домой. Жила она в Большом Комсомольском переулке. Там близко автобус № 3, ей удобно ездить в институт.
Проводил он её раз, второй, а потом и третий. Оказалось, она полезный ему человек! Потому что хорошо знает немецкий язык. Ей нужна языковая практика, и ему тоже. Он практиковался в языке немало, но тот немецкий, которым он пользовался в своих «снах», не соответствовал современным нормативам. Это была средневековая смесь немецкого со староголландским. Препод в Бауманке, который был из поволжских немцев, сразу его раскусил: его предки прибыли в Россию давно, когда немецкий язык ещё не развился, и все его родичи и соседи балаболили на ненормальном немецком. Этот препод освоил настоящий язык, стал учителем, и, естественно, бесился, когда Лавр пытался изображать из себя знатока. И, кстати, не верил, что Лавр – русский и москвич, а подозревал, что он тоже из поволжских немцев, но почему-то это скрывает.
Лавр учился уже на последнем курсе, и надо было ему подтянуть язык. И тут прямо подарок небес: нуждающаяся в языковой практике Октябрина!
Своё имя она не любила, а представлялась всегда Риной, как артистка Зелёная. «Не называть же себя Октей, правда?..» – говорила она. А Лавр в минуты нежности звал её Ко́тей. А она даже в минуты нежности требовала, чтобы он говорил на немецком языке.
Нередки были такие диалоги:
– Про Рину Зелёную знаешь анекдот? – смеясь, интересовался Лавр. – Будто Рина Зелёная изобрела прекрасное средство от бессонницы: надо считать до трёх. Максимум – до полчетвёртого.
– А теперь – то же самое скажи по-немецки, – требовала Рина…
Целый месяц они играли в эти игры, пока, наконец, и до мамочки дошло, что сынуля появляется во вверенной ей библиотеке аккурат в те часы, когда заканчивает свои занятия Октябрина Кузнецова.
– М-м-м… что ж, – сказала мамочка. – Вроде, она хорошая девочка. Интеллигентная.
А по мнению Лавра, главным достоинством интеллигентной девочки было то, что она не требовала немедленного замужества, хотя иногда намекала…
– Какой суд? На что я надеялась! – плакала Мими. – Убили, и всё. Мерзавцы. И ведь как подгадали: практически в тот же день, когда умер Ататюрк.[112]
– Хоть какую-то вину приписали? – спросил Лавр.
– Как мой Ваня может быть хоть в чём-то виноват?.. Боже, боже мой!..
– По наркомату ходят слухи, будто Иван Осипович виноват в том, что советское правительство отдало Турции правобережье Ахуряна и Аракса вместе с горой Арарат, – грустно сказала Дарья Марьевна.[113]
– Правда, отдали? – удивился Лавр. – А я и не знал.
– Говорят, он шпион! – всхлипнула Мими. – Но решение принимал не он, а те, что и сейчас там засели! – она указала глазами на потолок. – Не он, они! А убили его.
– Помянем, – сказала мамочка.
Они сидели в комнате Пружилиных, поминали. Все были подавлены, хотя лично «врага народа» Ивана Осиповича Гаркави знали только Мими и Дарья Марьевна.
Выпили. Мими горько засмеялась:
– Хорошо ещё, не обвинили, что Ваня отдал туркам Проливы. А могли бы! Ведь на конференции в Лозанне именно Советский Союз требовал обязательного турецкого суверенитета над Проливами! А готовил бумаги Ваня…
– Я думаю, кое-кто расчищает место для себя и оговаривает честных людей, – предположила мамочка. – Или, если сам виноват, отводит вину от себя, чтобы уцелеть.
– Дура я, дура! Надо было писать Ежову!
– Была бы дура, если б написала.
– И Миши Фрунзе уже нет…
– А он тут при чём? – не понял Лавр.
– Он бы не дал Ваню в обиду.
– Угу, – опять вмешалась Дарья Марьевна. – Или сам бы пошёл под суд.
– Ох, Даша, не береди душу. Разве это суд?
Возле скамейки у подъезда стояли двое: участковый милиционер и дворник Миша. Метла дворника сиротливо мёрзла, привалившись наискось к доскам штакетника, огибавшего пожухлый зимний газон у них за спиной. О чём-то тихо разговаривали.
Увидев вышедшего из подъезда Лавра, дворник буркнул:
– А вот он! – затем отвернулся, прихватил свою метлу и пошёл шаркать ею вдоль дома. Льда ещё не было, а только снежная крупа на тротуаре – и это в декабре!
– Здравствуйте, Лавр Фёдорович, – приветливо сказал милиционер. – Я ваш участковый инспектор.
– Здравствуйте, Никита Кузьмич, – ответил Лавр, – я вас знаю.
– Правда? – обрадовался инспектор. – Надо же. Сейчас добропорядочные граждане редко знают своих участковых. Им это, впрочем, и ни к чему. А вы откуда знаете?..
– Ведь вы бываете в библиотеке, – ответил Лавр. – Хоть бы на той неделе. И я там частый гость.
– А! Конечно. Это я готовился к…
Он замолчал, снял форменную шапку и почесал голову. Недовольно крякнул и опять натянул шапку на уши.
– Я к вам вот по какому делу… У вас паспорт с собой?
– Да. Предъявить?
– Нет, не надо! То есть, не здесь. Давайте пройдём ко мне в участок.
– А что такое?
– Формальность, Лавр Фёдорович. Посмотрим там паспорт. Есть вопросики.
– Так ведь мне в институт! Я же учусь.
– Успеете. Это недолго.
Они прошли через двор, завернули за угол, вошли в контору домоуправа. Здесь у инспектора была своя комната. В ней оказался ещё один мужчина, в штатском; он сидел за столом и читал газету. При их появлении отложил её, и вопросительно посмотрел на участкового.
– Вот, – сказал ему участковый. – Лавр Фёдорович Гроховецкий.
– Угу, спасибо, инспектор, – ответил незнакомец. – Вы идите пока.
Участковый вышел вон, а незнакомец, не представляясь – чего Лавр от него и не ждал, указал ему на стул с другой стороны стола.
– Нам нужна ваша помощь, – сказал он. – Надеюсь, вы согласны добровольно ответить на несколько вопросов.
– Я согласен, но мне надо ехать в институт.
– Чем меньше будем отвлекаться, тем быстрее закончим. Итак. Расскажите, где, когда, сколько раз вы встречались и беседовали с бывшим графом Апраксиным, и о чём.
Лавр удивился:
– Действительно, мы закончим очень быстро. Я нигде и никогда не встречался и не беседовал с графом Апраксиным. А кто это такой?
– Возможно, это тот, с кем вы всё-таки встречались и беседовали, но имени не знали.
– Ха-ха! Ха-ха-ха! Вы меня дурачите?
– Припомните: не были ли вы в последнее время участником странных разговоров?
– Конечно! Вот, прямо сейчас.
– Дело серьёзное, Лавр Фёдорович. Надо разоблачить опасного преступника. Ведь вы хотите помочь нам разоблачить опасного преступника?