Дмитрий Калюжный – Грани сна (страница 46)

Что ему делать, Лавр сообразил во время остановки в Городце Мещерском. Когда идея влетела ему в голову, он даже зажмурился и чуть не упал с мостков, настолько она была яркой и необычной. Но почему нет?! Всего-то и надо, списаться с графом Дубовым, сиречь Стасом. В одиночку ему такого грандиозного плана не выполнить…

Смотрит Лавр, а он на комсомольском собрании! Кумачовые знамёна, портреты Ленина и Сталина. Леночка и Лина разносят по рядам братины с квасом. Тихо́нька раздаёт куски жареной курицы. Коля Сигал и группа физиков, выстроив из тел своих изящную пирамиду, салютуют по-пионерски. В президиуме – митрополит Фотий, император Сигизмунд и профессор исторического факультета Лурьё.

– Этого не может быть, потому что этого не может быть, – важно изрекает профессор.

– Отчего же, дорогой мой? – удивляется Сигизмунд.

Зина, сидя через два ряда от Лавра, загадочно кивает ему головой, на которую надет кокошник с висюльками в виде полумесяцев. За плечи её обнимает профсоюзник Вомарх.

По проходам зала бегут дети с букетами цветов, крича: «Папа, папа». Митрополит машет платочком, дети превращаются в белых лебедей, заполняют собою пять стругов и, курлыкая, уплывают в неведомую даль.

– Николиже не благословит церковь, истинной православной вере приверженная, такого непотребства! – воет Фотий, грозя пальцем демону с лицом прокурора Вышинского. – Занеже[79] на всей земле русской за души праведные токмо наша церковь представительствует пред престолом бозиим!

– Лепо! Лепо! – кричит Максим Григорьевич, одолживший Лавру сто рублей в Липецке, потом поворачивает к нему голову, шепчет: – Я по четвергам читаю динамику в Бауманке, – и в ту же секунду, превратившись в Лёню Ветрова, больно ударяет Лавра ногой в щиколотку:

– Боярин! С лавки упадёшь!

Лавр вздрогнул и открыл глаза. Он сидел в большом зале великокняжеского дворца в Троках; Сигизмунд здесь наличествовал, и Фотий нёс свою околесицу – а больше ничего из его сна: ни девиц, ни детей, ни кумачовых знамён – не было. Он потряс головой, вспоминая, что их с князем Василием и митрополитом князь литовский Витовт вызвал на очередную попытку своей коронации, и они уже две недели здесь, а коронации всё нет.

Август. Жара. Монархи потеют, воняют, пыхтят и сопят. Всем хочется оказаться подальше отсюда, среди дубрав, где речка и ветерок, и не надо напрягаться, вникая в речи московского иерарха, который тут всем чужой – у них своя вера, им на православного митрополита плевать. Но сбежать в леса и поля и как следует выпить – ни-ни, дипломатические правила не позволяют. Только Витовт, да император Сигизмунд могли бы распустить заседание; но Витовту их участие приятно, а императору незачем спешить: он устроился у окна, и его обмахивают опахалом.

Решался вопрос о переносе коронации на сентябрь, из-за того что до сих пор не привезены из Венгрии изготовленные по заказу императора короны. Объявлено было, что если нет у какого короля или князя срочных дел в своём краю, он сможет оставаться здесь и предаваться развлечениям и приятным беседам. Витовт платит за всё.

Стас и Лавр знали, что коронации не будет, хотя ради неё съехались сюда князья, ханы и послы. Всем им ближайшая их история не известна…

За спиной Лавра горбился на лавочке, чтобы голова не торчала выше всех, здоровяк Егорка, взятый им с собой для услужения. Суёт что-то в руки – а, баклажку кваса, шепчет:

– Испей холодненького! Легче станет!

Лавр отпил, огляделся. Вон там, в углу, сидит Стас. Вопрос, мучивший Лавра в Москве: как списаться с ним, чтобы обсудить проект бегства, решился сам собой. Его альтер эго из другого мира здесь с имперской делегацией, причём если Сигизмунд приехал только вчера, то Стас тут уже давно, и они успели поговорить.

– Опасно мне оставаться в Москве, – при первой их встрече начал объяснения Лавр, не желая сразу, без подготовки, выпаливать свой план. – Хорошо бы оказаться подальше, и не иметь возможности нарочно или случайно повлиять на ход истории.

– Переезжай в Венецию, – предложил Стас.

– Что мне там делать?

– У меня торговый дом, нужен присмотр за тамошними жуликами. Чувствую, подворовывают. Назначу тебя управляющим – не жизнь, а сказка. И уж точно не будешь влиять на историю. Ты бывал в Венеции?

– Бывал! Точнее, буду через двести лет… Кстати, вот загадка. Свалился я в старинную Москву. Шёл по Ивановской площади, практически не одетый. Всего-то на мне и было, лапти и чья-то пасхальная рубаха. Вдруг подходит незнакомец из подьячих и спрашивает, хочу ли я ехать в Венецию с посольством. Поехали, и стал я там вроде торгового атташе. Отсюда вопрос: это не ты ли ему на меня указал?

– Нет, с чего бы.

– Ладно, оставим это. Поговорим про день сегодняшний.

Говорили долго. Лавр убеждал товарища, что и он, оставаясь имперским послом, того гляди на что-нибудь повлияет в опасном направлении. Тот убеждал, что будет осторожен, беды не допустит. Лавр поменял тактику, стал рассуждать об опасностях жизни даже такого вельможи, как граф Дубов: Витовт помрёт со дня на день, начнётся гражданская война в Великом княжестве Литовском, и продлится несколько лет. Каково здесь будет жить имперскому послу? Потом умрёт Сигизмунд, и неизвестно, что станет с графом Дубовым при новом императоре. И так далее.

Только в третью их встречу Лавр выложил свой план: уплыть в Америку.

– Ха! – сказал Стас. – В Америку! Ты с ума сошёл. Колумб ещё не родился.

– А зачем нам Колумб? – изумился Лавр.

– Так ведь это он её открыл.

– Ты что, любишь Колумба?

– Нет, Колумба я как раз не люблю, а даже наоборот, – сообщил Стас. – Была у меня с ним стычка. Припёрся он в таверну, будто большой чин, а с виду простой торгаш. И начинает хвастаться: «я был у короля Жуана». Он что, один такой? Тем более, король ему отказал, но этот Кристобаль тогда ещё надеялся, что сумеет схватить судьбу за хвост. А потом ему пришлось бежать из Португалии – знаешь, почему? Я Жуана хорошо знал! Это, доложу тебе, был человек редкого ума. Мы с ним обсуждали…

– Стоп! Стоп! – воззвал Лавр. – Что за стычка у тебя была?

– С кем? С Кристобалем? На ногу мне наступил, да ещё и толкнул. Я ему и врезал. На нём же не написано, что он Колумб. Он пьяный был, хотел со мной драться, а куда ему против меня? Ха! Типичный прожектёр, всего счастья – что женился удачно. Короче, никакого пиетета к Колумбу у меня не было, а когда я вернулся домой и почитал, что он творил на Кубе с индейцами, я его возненавидел. Знал бы тогда, при нашей встрече, сильнее бы его отмутузил.

– Так почему же нам не сплавать в Америку до него?

– Здрасьте! Ты только что сам убеждал меня, что не надо влиять. А теперь предлагаешь перекроить историю, открыв Америку за шестьдесят лет до Колумба. И чьё же это будет открытие? Русского боярина? Или германского графа?

– Но мы не будем её открывать! Мы просто туда сбежим. Тайно. Представляешь, какая возможность: изучить жизнь доколумбовой Америки! Индейцы, бизоны, девушки, мокасины, вигвамы…

– Ага. Томагавки, луки, копья.

– Индейцы были дружелюбные! Курили трубку мира.

– В знак окончания войн они курили трубки мира и зарывали боевые топорики. Не надейся, что там Эдем. Та же фигня, что и здесь, только первобытнее.

На съезд неожиданно явился незваный гость, польский король Ягайло. Он был противником возведения Великого княжества Литовского в статус королевства, и зачем приехал, никто сначала не понял. Как выяснилось, хитрый король пытался своим приездом замять неминуемый дипломатический скандал!

Оказывается, польские паны – а в его королевстве они были свободны в своих поступках – не доложившись королю, но зная, что и он, и папа римский противники затеи Витовта, задержали делегацию, вёзшую Витовту изготовленные в Нюрнберге короны. Если бы Ягайло промолчал, вина пала бы на него, и тогда жди войны. А так – он вроде и не виновен. Мало того, приехав и объяснив ситуацию, он предложил Витовту в замену похищенных корон свою, хоть и одну, но тот не захотел быть королём second hand.[80]

Монархи продолжили нескончаемые пиры в надежде, что с короной как-нибудь наладится, и церемония состоится. А Лавр со Стасом продолжали свои пешие и конные прогулки в окрестностях озера, на котором он стоял Трокайский замок.

Одна из прогулок доставила им неожиданное развлечение. Они собирались посетить зверинец, в котором князь держал всякого рода птиц и зверей. На развилке дорог поперёк их пути проехала тюремная телега с деревянной решёткой, а за этой решёткой сидел бродяга, приговорённый к смертной казни. На казнь его и везли.

Ну, проехала телега, и проехала; они бы так и продолжили путь к зверинцу, но вдруг бродяга вскочил и обратился к ним по-английски, что было удивительно, ибо английского языка не было ещё в эту эпоху.

– Hey, hey, guys from the future! – закричал он. – Help me![81]

– Ха! Это ещё зачем? – спросил его Стас по-английски.

– Этот жулик тоже из будущего, – догадался Лавр.

– Будто тут своих жуликов мало, – среагировал Стас.

– Но всё же надо разобраться, что за дела. Эй, жулик! Ты кто такой?

– Я Эл Маккензи, английский тайдер! Изучаю прошлое, как и вы!

Телега ехала дальше. Они стояли в раздумьях, а он кричал всё громче и громче:

– Меня схватили за бродяжничество, но я не совершал преступлений! Объясните этим, пусть меня отпустят! Я не хочу умирать!