Дмитрий Иванов – Нищий барин (страница 33)

— Тут я решаю, кто чем занят будет! — с барским возмущением рыкнул, не сдержавшись, я.

Но наш спор прервали новые гости. Приехал пристав из Костромы. Солидный мужчина лет сорока представился Петром Петровичем (надеюсь, фамилия у него не Петров). Судя по уставшему виду, выехал служивый ещё с зарёй, не иначе. Видать, там у них строго наказывают за такое разгильдяйство, как побег заключенных.

Почти квадратной фигуры дядя моё предложение испить чаю принял с благодарностью. Я дал команду Тимохе вызвать Катьку и Фросю с огорода, и тот убежал, с сожалением посмотрев напоследок на кусок кулебяки — явно хотел его выпросить себе домой, но не стал палиться перед аборигенами. И так народ не понимает нашего с арой близкого общения, видно, раньше я конюха сильно не баловал.

Но я, в конце концов, барин. И мне плевать — что там моё имущество про меня думает. Хотя… крепостные — это вообще имущество или нет? Вроде как по бумагам — да. Но вот взять того же Ивана… Дом у него, между прочим, не хуже моего. Опрятный, добротный, с резными наличниками. У самого имущество — как у мелкого купца. Выкупать свою семью не просит. Значит, барщина его особо не гнетёт. Или — что более вероятно — как-то он свою старостинскую должность монетизирует. Небескорыстно, скажем так, занимается административной деятельностью.

Я ведь читал, что в России крепостные иной раз были богаче своих господ. Тогда как-то не верилось в это, а теперь убедился лично. Крестьянин крестьянину рознь.

— Беглого этого заберём, последний остался! А Адам Евгеньевич передал тебе про награду за доблесть на пожаре!

Адам — это, наверное, полицмейстер Костромы. Фамилию я забыл, но имя помню.

— А что за награда? — интересуюсь я.

— Ну не медаль «За усердие», конечно, — смеётся гость. — И не высочайшее благоволение, но кое-что! В «Русском инвалиде» благодарность тебе выпишут!

Чешу в затылке. «Русский инвалид»… Слышал про такое издание. Пожалуй, действительно — награда неплоха! Буду детям показывать. Кстати, о детях!

— Чего изволите, барин? — в дом ворвалась Фрося с мокрыми руками, очевидно, только что вымыла их после работы в огороде.

— Чаю нам свежего… Или, может, наливочки? — вопросительно гляжу я на гостя.

— Чаю достаточно! Этот беглый — опасный, двух мужиков зарезал, когда убегал!

И на такого матёрого убивца я в драку полез! Хотя там не так было — это он меня уронил, ещё и наступил. Но знал бы что такой опасный этот Иван, не стал бы я его хватать за ноги и бить!

— Тоща у тебя кухарка, — мимоходом высказал своё мнение Пётр, косясь на Евфросинью.

Это такой намёк, что она плохо готовит, или что я её в черном теле держу?

— Отведай кулебяку! — стало обидно мне. — Фрося, и меду давай, который Тимоха привёз!

— Мёд! Чёрт! У меня же подарок тебе есть! Эй, рябая! — крикнул Пётр, вошедшей с какой-то корзинкой в руках Катерине. — Позови мово извозчика со двора.

— А оне с Владимиром ищут того связанного, што в хлеву был! Нетути его там! — радостно выпалила девка.

Мы с Петром, не сговариваясь, рванули на выход, матерясь. Причем я не сильно уступал опытному полицейскому в оборотах. Российский бизнес, знаете ли, тоже многому может научить по части ругательств!

— Лови его! Уйдёт! — слышу азартный крик Владимира уже не во дворе, а где-то на улице.

Глава 30

Рвусь на улицу впереди полицейского, но тут же спохватываюсь:

«Ты что, Герман Карлович, совсем ополоумел⁈ Этот беглый двух мужиков завалил, а ты на амбразуру с голыми руками⁈»

Притормаживаю. Барин, конечно, я… но не дурак же. Пропускаю вперёд полицейского. И вовремя!

Потому как в следующую секунду из-за угла вылетает торпеда, имя которой — да чёрт его знает, какое у неё имя! Глаза бешеные, волосы дыбом, в руке что-то блестит — то ли кость, то ли осколок старой косы. Прячусь за полицейского. Позади него бежит Владимир, у которого, как известно, к этому гражданину личные счёты.

Хрясь! Объемистое пузо полицейского приняло на себя лобовую атаку беглого. Служивый охнул и сложился пополам, а шустрый малый уже почти вырвался на оперативный простор, вернее, на дорогу, ведущую к выходу из села, но я завершил его побег ловкой подножкой!

Пропахав носом землю, торпеда бесславно завершила свой путь у оставшейся от вчерашних атмосферных осадков лужи. Падение всполошило стайку гусей, облюбовавших этот временный водоём, а одна из этих не сильно-то мирных птиц даже напала на лежащего, которому и без того было нелегко, ведь Володя, подбежав, для начала опять несколько раз пнул мужика. Ой, зря босяк этот на Матрену полез!

— Хорош чаёк, не спитой! — замечает Петр, ставя кружку на стол.

Мы уже втроём в доме пьем чай: я, Володя и Пётр. Чай, к слову, и правда отличный. Не этот пыльный мусор в пакетиках из будущего, а настоящий — листовой, ароматный. Спитой? Да вы что, батенька! Я спитой пить не буду. И хотя я здесь не самый богатый барин, но в удовольствии насладиться вкусом этого любимого мною напитка отказать себе не могу. Хоть и стоит он прилично!

На дворе, в телеге, лежит упакованный беглец — уже тихий и смирный, а рядом с ним дежурит… гусь. Не знаю, дрессированный он у нас или просто по зову сердца помогает правосудию. Но факт остаётся фактом: осуждённый гражданин Российской империи временно содержится под присмотром гусиного надзора! Это ли не местная реформа тюремной системы?

Мой Владимир вызвался ехать в Кострому вместе с полицейским, для сопровождения и охраны. Отпустил его, конечно, тем более подарочек Адама Евгеньевича мне понравился. А он, помимо будущего пиара — то есть официальной благодарности в «Русском инвалиде» — передал мне ещё и книгу. Мало того что книга — лучший подарок, так вот эта конкретная ещё и весьма прелюбопытная будет!

«Опыт энциклопедического обозрения словесных, исторических, естественных, математических и философских наук, для Императорского Воспитательного дома классических воспитанниц, к званию наставниц приуготовляющихся (1820 г.) Автор: Ульрихс Ю. П.»

Это, фактически, энциклопедия! Я смогу посмотреть, что знает сейчас наука, и не надо голову ломать лишний раз, изобретая уже изобретённое.

Да, предназначалась она для наставниц, то есть для барышень, желающих преподавать. Немного смущает, что «для баб», но полистав издание, признал, что вещь стоящая и мне будет полезна.

Запоздало, но всё же успеваю, по совету Владимира, лучше знающего правила приличия, отдариться, дав с собой нашему бравому полицмейстеру кусок добытой потом и кровью кабанятины, обложенный изрядным количеством льда. Ледник у нас имеется, и ещё с зимы хранится там приличный запас льда. Правда, я этого не проверял — со слов Фроси. Чего я сам буду лазить по погребам? Слава богу, крепостные есть!

Даю Петру с собой ещё и остатки наливочки. Судя по тому, как бережно и с любовью Пётр взял четверть — выпить дядя не дурак, но на службе себя держит — за что ему отдельный респект.

Вечером ко мне прошмыгнул Тимоха. Опасливо оглядевшись, нет ли Матрёны, например, или других лишних ушей, он доверительно шепнул мне:

— Есть новость! Надо переговорить! Пошли к тебе. Только… э-э… захвати чего-нибудь пожевать.

— Ну чего тебе? Катька и Фрося — во дворе, Мирон вообще шляется где-то, Матрена спит — я проведывал недавно. Смело жалуйся!

— Почему сразу «жалуйся»? — делает обиженное лицо ара.

По тому, как фальшиво возмутился Тимоха, я понял, что угадал.

— Насчёт Мирона, как раз, новость. Ворует он у тебя! Застукал, как он тащил Ваньке из Пелетино струмент! — выдает Тимоха и поспешно добавляет:

— Только ты про меня не говори… Мирон мне по шее грозился дать.

— И видно, уже дал? — усмехнулся я, заметив, что ара трет загривок.

— Чё смешного? Тебя грабят! — окрысился конюх, поняв, что спалился.

— Так меня же, не тебя… И что за «струмент»? Ты, смотрю, уже нормальный русский забывать начал.

— Все так говорят, и я говорю. Не знаю что, но в мешке звякало, и вроде ручка выпирала. Колун, может?

Я задумался. Ну вот если бы посуду спёрли — это я у Матрёны мог бы уточнить. Она ж там каждую ложку по звуку опознает. А «струмент»? Да в душе не… не знаю, что было у меня в наличии и чего сейчас нет. Аудит делать бесполезно… Разве что с поличным поймать? Вот это было бы красиво! Или спросить Ваньку из соседней деревни?

С другой стороны… ну топор. Сколько он стоит? Тридцать копеек? Или рубль? Не то чтоб большое дело. Но если тырит регулярно… тут уже жаба давит. Это сколько же он за двадцать лет, что работает при дворе, утащил⁈ Да и моя барская репутация страдает!

В Пелетино, к слову, всего-то пять дворов. Помещица там — старая бабка, живущая почти впроголодь, ибо за хозяйством не следит. Да и нет нормальной дороги от меня в эту деревню, так, тропка еле заметная.

Может, продать Мирона? Ещё хуже выход! Это как смертный приговор своему хозяйству подписать. Ведь всё на нем держится! Дрова рубить — он, забор поправить — тоже он, кормушку курам сделать — всё туда же…

Ладно, подумаю об этом позже.

— Ты уже начал вспоминать, что знаешь из будущего? — спрашиваю я ару, переводя тему разговора.

— Песен много знаю армянских. Некоторые, наверное, уже сочинили, — мечтательно закатив глаза, протянул ара.

Я, вспомнив, как прекрасно поёт Гришка Кожемяка, одобрительно кивнул. Сам я, к сожалению, на песни слабоват, да и современные песни здесь, мягко говоря, не зайдут. Местные уважают плясовые, разухабистые. Ну или, наоборот, жалостливые, с надрывом и слезами.