Дмитрий Иванов – Нищий барин (страница 32)

Разбойника того, кстати, по здравому размышлению велено мною было посадить не обратно в церковь, а в хлев. Съесть его свинья, ясное дело, не съест — живность у меня, слава богу, накормлена и в людоедство не обучена. А жаль!

Но самое главное — это здоровье Матрёны. Я вдруг понял, что моя бывшая нянька мне очень дорога. Она ведь, по сути, для меня, как матери не стало, самый близкий теперь человек. Без неё и дом не дом.

Можно обратиться к врачам, но они тут не слишком сейчас квалифицированны, да и сотрясение мозга, а именно такой диагноз поставлен опытным Герман Карловичем, известно, как лечится. Главное — обеспечить полный покой. Но это оказалось самое трудное — Матрёна ни в какую не желала прохлаждаться. Пришлось даже прикрикнуть.

Заодно оглядел её комнатушку, в которой моя бывшая нянька, куковала все тридцать лет своей преданной службы. Помещение хоть и уютное, но тесноватое — шагов шесть всего в длину. Наверное, предложу ей занять гостевые покои наверху. Да, так и сделаю! А сюда определю Евфросинью. Та ещё сегодня не появлялась, но как придёт, дам ей команду пожить несколько дней в барском доме. Пусть и против, может, будут её родители, подозревая грех какой, но мне плевать — я барин-самодур! Да и выхода другого нет. Матрёна пока лежачая — готовить и убираться не в состоянии, а кому-то это делать надо. Фрося, может, и не шибко опытная в этих делах, но руки у неё есть, глаза на месте и характер покладистый. Всё лучше, чем Катька — та хоть и трудяга, но готовить, например, совсем не умеет.

Из будущего-то знаю точно: при сотрясениях нужен холод на голову, и чем быстрее, тем лучше. Вспоминаю, что в приличном хозяйстве, вроде моего, должен быть ледник. А вот где он — хоть убей, не ведаю. Не интересовался, Лешка, такими мелочами, у него дела поважнее были — бухать да по деревне шляться. Да что там ледник… я и у Матрёны в комнате до сегодняшнего дня вроде ни разу не бывал! Ну или не помню.

От хозяйственных хлопот меня отвлёк староста Иван. Явился с пожарища уставший, весь перемазанный сажей, и как только услышал, что разбойник, тот самый беглый, к нам в усадьбу залез — аж побледнел. Прямо видно, как на лбу у него капли пота выступили, но не от жары, а от осознания того, что этот гад и к нему в дом мог забраться.

А у Ивана — четверо детей, двое совсем мелких, один ещё сосун. Двери настежь, засовы не заперты, а баба его со старшими ребятишками, как и вся деревня, на пожаре…

— Сатана, одно слово! — зло сплюнул Иван. — И деревню чуть не спалил, и Матрену покалечил, и тебя, барин, обокрасть хотел, ирод проклятый! Зря ты его пощадил, по мне так… — резюмировал староста.

Пощадил? Да мы его с Владимиром по полной программе отоварили! Всю морду распинали и вроде даже пару ребёр сломали! Но по сути староста-то прав: если бы я его якобы в драке пришиб, защищаясь, — да никто бы мне и слова не сказал. Наоборот, похвалили бы.

— Отец Герман, ещё не вернулся, но, думаю, не оставит без помощи слугу своего. Ермолаю и миром поможем… — перешел к делам Иван.

— Я тоже деньгами подсоблю, — перебиваю я старосту. — Много потерял? Что требуется ему в первую очередь?

Иван бросил на меня быстрый, внимательный взгляд, полный удивления. Или мне показалось? Видно, не ожидал такого участия с моей стороны.

— Сам решай, барин. А так — телок сгорел да сено пропало. Дом не сильно пострадал, огонь по стене только прошёлся, да крышу чуток прихватило. Обойдётся. Вон он уже с утра топор в руки взял. Мужик не ленивый.

— Поскотина, значит, не нужна? — спрашиваю я.

И сам себе удивляюсь — «поскотина»! То бишь выпас для скота. Раньше я слова-то такого не слыхивал, а теперь речь у меня легко льется, будто всю жизнь тут прожил.

— Да некому там кормиться, — горестно вздохнул Иван, глядя куда-то в сторону чернеющего после пожара сарая.

После невеселых вестей о погорельце Ермолае, Иван, как и подобает степенному мужику, выждал паузу и заговорил о хозяйственном:

— На полях твоих, барин, почитай всё закончено. Засеялись, с божьей помощью. Дозволь отпустить людей своих на отхожий промысел в город.

Ну, раз делать крепостным сейчас особо нефиг, почему бы и нет?

— Куда пойдут-то? — решил уточнить я.

— В бурлаки на канаву.

— На чё⁈ — не врубаюсь я с ходу.

— Канал строят в Костроме. Там мужиков берут, работа тяжёлая, но платят.

Кострома — не за тридевять земель, всего-то день пути, а значит, не расползутся мои люди по губерниям. Правда, в городе есть соблазн спустить всё заработанное в кабаках.

Уход старосты совпал с появлением в доме румяной и пышущей энтузиазмом Фроси. Опять охи и ахи по поводу Матрёны, но, как мне показалось, переезду в усадьбу девушка обрадовалась. Сразу рванула на кухню, ища какую-то «постную посуду».

На обеденный стол накрывала Катерина, и был он пуст, по сравнению с обычным изобилием: рыбка запеченая, лисички жареные да пшенная каша… Скудновато, в общем. Запивал я это великолепие квасом. Причём тёплым. Судя по всему, Катерина либо забыла его охладить, либо решила, что барину и так сойдет.

Послышался шум во дворе. Интересно, пристав приехал за разбойником, или Герман с Тимохой вернулись?

— Вижу, пост блюдёшь, молодец, — пробасил Герман, придирчиво оглядев стол, в ответ на моё гостеприимное приглашение пообедать вместе. — Слышал про пожар уже! Беда, беда…

Герман покачал головой и тяжело опустился на лавку.

— Как поездка? И куда Тимоху дел? — интересуюсь я у гостя.

Странно, что конюха моего нет — обеды тот старался не пропускать. Тем более, Матрёну уже аккуратненько перетащили на второй этаж — Владимир с Мироном постарались. И теперь ругать меня за панибратство с крепостным некому.

— Пошто ботвинья у тебя без рыбы? Рыбу можно, — недовольно высказывает мне поп, беря в руки ложку.

Это он так мою окрошку называет. Лешка любил этот холодный супчик из кваса, щавеля, зелени разной и варёных овощей. Но Матрёна туда добавляла рыбу. Я такую окрошку не ем, поэтому и попросил Фросю сделать без рыбного.

Ишь, ещё критикует! Жри, что дают!

Тут Фрося принесла кулебяку с гречневой кашей и грибами, и поп соизволил, наконец, ответить на мой вопрос про Тимоху.

— Ох и дерзок он стал у тебя, Лексей Лексееич! Ему слово — он два в ответ! Поучил его, конечно, клюкой пару раз, да епитимью наложил… малую. Наверное, пошёл отрабатывать, — докладывает Герман. — Я епитимью просто так не накладываю. А кающихся, кто с раскаянием сердечным и обещанием больше не грешить, и вовсе отпускаю. Но твой конюх… случай особый.

Ни хрена не понял, но переспрашивать не буду. Наверняка ара расскажет, да не один раз, про свои горести в этой поездке. Ну а что? Он человек на селе мало авторитетный — его, кроме меня, да, возможно, жены, никто особо не уважает.

Обсудили с представителем духовенства разбойное нападение на Матрёну, помощь погорельцу Ермолаю, начавшийся пост и ещё кучу мелких дел. Уже когда Герман выходил от меня, я вспомнил, зачем он ездил на хутор Утюжкино, и спросил:

— Никодим-то отмучился?

— На ноги встал, раб божий! Может и поживёт ещё! Грехи я отпустил ему, и молился он всю ночь усердно, а такое рвение господь заметит! — с гордостью, будто это его личная заслуга, поведал поп о выздоровлении моего крепостного.

И то хорошо, что не помер мужик! И так уже дюжина мертвых душ у меня имеется, за которых я подати, между прочим, плачу. А Чичиковых тут не наблюдается — продать их некому!

Ара заявился сразу после ухода отца Германа — будто специально ждал за дверью. Оглядел тоскливым взором прилично подъеденный и так изначально скудный постный стол и стал рассказать о своей поездке.

— В Утюжкино шестеро человек у тебя живут: сам Никодим, жена его и четверо детей. Одна девка — уже невеста, но страшна лицом. На тебя, кстати, в этом вопросе уповают, что женишь кого на ней. А вообще, богатый хуторок. Такой надо на оброк переводить…

— Надо — выдам, — отмахнулся я, как будто речь шла о старой кобыле, которую пристроить нужно. — А чем хутор промышляет?

— Мёд гонят, — тут же оживился Ара. — Я привез немного. Хороший мёд. Густой, тёмный.

— Красава, чё, — хвалю я проныру.

— А ещё, — ара понизил голос, — в Утюжкино ведьма живёт! Правда-правда!

— С этим Никодимом? — удивился я.

— Не-а, там раньше две семьи жило. Одну ещё твой отец продал лет двадцать назад, а вот бабка ихняя осталась куковать в Утюжкино. Травы собирает, варит че-то на продажу. Со всей округи к ней бегают. Никодим ругается, но старуху боится! Бодрая карга, лет под восемьдесят, а живчик такой, что любой двадцатилетней фору даст. И главное — дюжина поросят у неё, представляешь? Дюжина! Я сам считал. Как она с ними управляется — ума не приложу.

— О! — воскликнул я, стукнув себя по лбу. — Мысль меня вчера посетила! По поводу медицины. И рожениц в частности. Да и прочего… Слышал я, много женщин в эти времена мёрло, пока врачи, прости Господи, руки мыть не начали. Вот у нас скоро жена Ермолая рожать будет…

— Знаю, читал, — не дал мне закончить Тимоха, усердно подчищая остатки трапезы. — Там не просто руки мыть надо, а хлоркой обрабатывать. Вернее, в растворе хлорной извести. Венгр какой-то… то ли уже открыл метод, то ли откроет скоро. Его за это потом в психушке убьют.

— Ну-ка, ну-ка! — заинтересовался я.

— Это всё, что помню из прочитанного, — пожал плечами Тимоха. — Да и идти мне надо — конь сам себя не обиходит!