Дмитрий Холендро – Старый чудак (страница 22)
— Трудно научиться рисовать? — спросила Фелипа.
— Не все это могут. Попробуй…
— А красками?
— Красками? Это… Ну, это — как петь, — неожиданно сказал он. — Если нет голоса — так и не споёшь, а не почувствуешь цвета — не напишешь. Красками пишут. Так это называется.
— Я думала: раскрашивают.
— Тебе это интересно? Чего бы ты хотела больше всего на свете? — спросил Эрнесто. — Слышишь, Фелипа?
Она посмотрела в его прищуренные глаза, из которых застреляли лучики света, и сказала, не раздумывая:
— Учиться!
— Учиться? — переспросил Эрнесто.
— Э! — Она взмахнула рукой. На острове Масиель никогда не было школы, да и сейчас там её нет. А здесь…
— Учиться? — снова спросил Эрнесто, почему-то удивляясь всё больше.
А Фелипа, как обычно, расхохоталась:
— Поздно! Мне замуж пора!
Страшная находка
Эрнесто стал исчезать. Иногда он приходил поздно ночью, и было слышно, как скрипела кровать. Он укладывался, не зажигая света. Но кровать скулила, как собака, которой наступали то на хвост, то на лапы, и выдавала его.
Засыпал он сразу. Вероятно, возвращался чуть живой. Даже не ел. Ужин, оставленный ему, съедал на рассвете вместо завтрака. И опять пропадал. Куда?
Фелипа убирала пустую комнату. На всех стенах висели картины: корабли, речные волны с пятнами апельсиновой кожуры, корзины с рыбой. За рекой строили завод. В небо вросла до самых облаков труба из кирпича, и Эрнесто нарисовал, нет, написал её среди крыш и мачт, а в соседней картине повис над водой крюк подъёмного крана, который с лязгом и грохотом заработал в порту. Его привезли сюда на огромной барже, и так он и остался тут, напротив кантины дядюшки Валенсио. Среди ночи было слышно, как он грызёт свои цепи зубастыми шестернями.
Стены дома словно бы просвечивали. Или рухнули. Солнце будило на картинах и людей, и небо, и реку. И всё это голубело, розовело, окинутое солнечным светом, долго трепетало как живое, пока не мерк день.
А рядом улыбались, сводили брови, важно поджимали губы, подмигивали, курили и застенчиво склоняли головы рыбаки и рыбачки. Неужели Эрнесто так быстро забыл их?
Может быть, он уходил отсюда на заработки? Этот рыжий был прав: здесь, в порту, не очень-то разбогатеешь на картинах. Только один Селестино попытался купить у Эрнесто свой портрет. Пришёл и сказал:
— Продай мне мою рожу. А? — и положил на стол несколько смятых бумажек.
— Тебе хочется, чтобы она висела у тебя дома? — обрадовался Эрнесто и кинулся снимать портрет со стены.
— Состарюсь, внуки не поверят, что я одной рукой вскидывал две корзины с углем на плечо.
— А как же пиджак в полоску? — напомнил Эрнесто.
— Э! Разве в пиджаке носят уголь? — захохотал Селестино, совсем не обижаясь на шутку. — А где мой пиджак в полоску? Хо-хо!
— Спасибо, что тебе понравилась моя работа, — сказал Эрнесто, отдавая рисунок. Он был просто счастлив. И больше всего оттого, что Селестино перестал стесняться самого себя в рваной рубахе с корзиной на плече, что он даже показался себе сильным и красивым и захотел, чтобы именно таким его увидели внуки. Это он, Эрнесто, заставил грузчика посмотреть на себя совсем новыми глазами, с гордостью, чёрт возьми. — Не надо мне твоих денег! Бери так. В подарок.
Он отталкивал деньги от себя, но Селестино возвращал их на место. Они начали двигать бумажки вперёд-назад и ругаться.
— Я не голодранец, — сердился Селестино, — у меня есть чем заплатить! А у тебя нет ни шиша!
— Ах, вот как! — обиделся Эрнесто. — Значит, ты хочешь просто помочь мне? Принёс свои деньги? А я-то думал, ты пришёл за портретом.
— Но я и плачу за портрет! — кричал Селестино.
— Ты отказываешься от подарка! Проваливай!
Эрнесто уже научился говорить с Селестино и его друзьями попросту, как они говорили между собой. И кончилось тем, что грузчик унёс и свою «рожу», и свои деньги.
Прошли лето и осень, короче становились дни и небо темнее. А он всё ходил в своей зелёной блузе и соломенной шляпе. Он ещё больше похудел. Под глазами появились тени.
Вряд ли кто замечал это, кроме Фелипы. К художнику так привыкли в порту, что почти забыли о нём. К тому же он исчезал… И о нём в самом деле забыли бы, если бы он не напомнил… Вернее, если бы не одно событие, которое всё перетряхнуло в будничной жизни порта…
Как-то, убирая в комнате Эрнесто и думая, где же он сейчас пропадает, Фелипа увидела под скрипучей кроватью новый ящик с красками. Ей захотелось посмотреть на них. И куда ему столько красок? Она вытащила ящик на середину комнаты, открыла и ахнула.
— Отец! — закричала она.
Лодочник был дома.
Он вошёл в комнату и сначала протёр глаза, как это он делал, когда в них попадал дым из трубки, потом ещё раз посмотрел в ящик и крякнул.
Ящик был набит деньгами. Пачками денег! Они лежали плотно, одна к одной, и деньги были крупные.
Хосе Молина сел на кровать и закачал головой, словно она разболелась. Фелипа стояла у стены, сложив руки с половой тряпкой на груди. Оба они никогда не видели так много денег сразу.
— А-ха-ха! — сказал наконец Хосе Молина. — Всё ясно, Фелипа.
— Что, отец?
— Он связался с бандитами и уходит на тёмные дела. А у нас поселился, чтобы прятаться от полиции. Художник!
— Ты пойдёшь в полицию? — испугалась Фелипа.
— Не знаю. — Хосе Молина очень загоревал. — Но куда-то я должен идти… У честного человека не бывает столько денег!
Он поднялся, а Фелипа встала в дверях, загородила выход.
— Я тебя не пущу.
— Во всяком случае, я должен посоветоваться с папашей Лассаром, — только и сказал он.
Папаша Скассо Лассар, священник из каменной церквушки, стоящей в пяти домах от кантины дядюшки Валенсио, был советчиком рыбаков и грузчиков. Он крестил их детей, благословляя лодки весной и осенью перед первым выходом в море, навещал больных и хоронил усопших.
Через несколько минут, сняв кепочку, старый лодочник переступил порог церкви.
Беззубый священник
Папаша Скассо Лассар ходил в тёмной сутане, сильно согнувшись, будто всё время искал под ногами что-то потерянное давным-давно.
У священника были дряблые, морщинистые щёки и два зуба во рту, которые он очень берёг. Папаша Лассар боялся, что его прогонят из бедной портовой церквушки, как только выпадут последние зубы, и он не сможет читать своим прихожанам проповеди. Эти времена приближались… С каждым днём папаша становился мрачней и молчаливей. Всё реже останавливался с кем-либо из знакомых на улице. Разве лишь для того, чтобы поворчать, пожаловаться на чьё-то непослушание…
Вечером он сидел в комнате Эрнесто и ждал его возвращения. Он смотрел на картины, на корабли и людей, и они сердили его, потому что папаша Лассар не нашёл в комнате иконы. А именно с этого должен каждый человек начинать свою жизнь в любом доме: вешать в угол икону. Ну хорошо! Скажем, человек беден. Но ведь и у самого бедного бедняка есть деньги на икону, потому что ради неё человек готов отказать себе в куске хлеба. А тут! Лодочник показал ему целый ящик денег…
Над столицей садилось солнце. Где-то там оно накололось на дальние шпили и растеклось по крышам. Солнце поднималось по утрам здесь, в порту, вместе с рабочими и рыбаками, а закатывалось на другой стороне города, за богатыми домами, отдавая им последний яркий свет.
В это время над портом качались грязные дымы.
Эрнесто вернулся перед тем, как совсем стемнело.
— Сын мой, — сказал священник, сильно шамкая и обводя рукой картины на стенах, — всё это не доводит до добра. Человек должен надеяться на бога и лик бога держать в своей душе и на стенах своего жилища, чтобы не забывать о том, кому вверяет все свои надежды.
— Нет, — ответил Эрнесто, устало садясь на скрипучую кровать рядом со священником, — позвольте мне не согласиться с вами, святой отец. Человек может надеяться только на себя. А бог… — и Эрнесто посмотрел на свои картины, — он ничего не даёт этим людям…
— Нельзя требовать от бога больше, чем он даёт, — сурово одёрнул его папаша Лассар. — Это грех.
— Я ничего и не требую от него, — с улыбкой сказал Эрнесто. — Значит, я безгрешен?
— Грех жаловаться на бога!
— Я не жалуюсь… Бог дал мне богатых родителей и кисти. Я взял только кисти. И я доволен. У меня нет греховных мыслей, святой отец.
— Не было бы греховных дел! — сказал папаша Лассар, вспомнив про деньги.
— О, нет! — успокоил его Эрнесто. — Наоборот, отец. Я вернулся к святому делу, от которого весной отказался…