Дмитрий Холендро – Старый чудак (страница 21)

— Нет, я много думал, — спокойно возразил ему Эрнесто.

Тогда Луис принялся быстро спрашивать:

— Для чего тебя посылали учиться? В Италию! Во Францию! Отец вбухал столько денег! Всё для тебя! Ладно, пожалуйста! Но для чего? Чтобы ты нарисовал вот этого в рваной рубахе? Этого горбатого мальчишку с колокольчиком? Полюбуйся, Кармелла, на работы нашей знаменитости, нашего дорогого Эрнесто. Тебе нравятся эти… эти его избранники? Они возьмут первое место на выставке уродов. А? Кто они такие?

— Аргентинцы.

Луис засмеялся, зашёлся, чуть не подавился смехом.

— В тюрьме тоже сидят аргентинцы. Ступай туда, рисуй убийц и воров!

Его словно прорвало, и Фелипа не успевала следить за словами. Вот как! Эрнесто учился во Франции и Италии? Это очень далеко, за океаном. Наверно, у него богатый отец. За учёбу столько платят повсюду… Ей вот, Фелипе, не пришлось учиться. Если бы она выучилась, она сейчас же уехала бы жить в хороший дом, может, даже куда-нибудь на самую богатую улицу Санта-Фэ! А Эрнесто забрался в самую грязную дыру Буэнос-Айреса, в порт! Ещё бы не сердиться Луису… Но с бандитами и ворами он перехватил. Нет уж!

— Они не воры, Луис, — заступился Эрнесто за Селестино и маленького Бартоломе, и в голосе его послышалась злость. — Мы воруем у них деньги, жилища, рыбу и апельсины. Вот это правда!

Стало тихо. Потом рыжий свистнул.

— Смотри-ка, Кармелла, он революционер!

— Я художник, Луис.

— Он совсем не любит меня, — с трудом проговорила Кармелла.

— Ты не любишь её! — заорал Луис.

— Я… я хочу стать сильнее, — неуверенно и грустно отозвался Эрнесто, — а вы мне мешаете.

— Пойдём! — позвала Кармелла своего спутника, но тот и не собирался уходить.

— Да, ты художник! В том-то и дело! Вся семья гордилась тобой! На тебя молились… А ты выдумал себе каких-то святых! Всё швыряешь им под ноги… Наши надежды! Свою славу!

— Деньги, — насмешливо подсказал Эрнесто.

Эта насмешка вдруг остановила брата.

— Смотри, — предостерёг он. — Пожалеешь, но будет поздно. Поверь тем, кто тебя любит.

— Я и сам могу принимать решения.

— Это видно, — с издёвкой засмеялся Луис.

А Эрнесто сказал:

— Прости меня, Кармелла. Если я женюсь на тебе, ты ведь станешь несчастной… Сможешь ли ты жить здесь?

Невеста. И он отказывался от такой невесты! Ну и ну!

— Что передать матери? — спросил Луис.

Опять наступила тишина. Кармелла всхлипывала.

— Передай, что мне хорошо.

— Куда уж лучше!.. Знай, — Луис пустил в ход последнюю угрозу, — отец не даст тебе ни одного песо. Жаль, что дошло до этого, но я передаю его слова… А эти люди — на что им покупать твои шедевры? Как же ты будешь жить? Не плачь, Кармелла, он вернётся через две недели. Увидишь.

— Прощайте, — сказал Эрнесто.

И тут Хосе Молина, который сидел, покуривал и чинил свою маленькую сеть для лова угрей в тихих заводях Тигре, первый раз поднял голову и посмотрел на стену.

Зарокотала машина, и они уехали под крики мальчишек. Фелипа не поверила себе, но это было так. Она сидела тихо, пока отец не сказал сердито:

— Чего сидишь? Жарь рыбу и зови его ужинать!

О чём мечтала Фелипа

Следующим вечером они сидели вместе на лестничной площадке.

Он держал на коленях длинные руки, и Фелипе казалось, что они отдыхали, как руки грузчика или лодочника. Правда, они были тонкие, но тоже, должно быть, уставали от своей работы и лежали неподвижно.

Фелипа сказала:

— Какая она белая!

— Кто?

— Кармелла.

— Это потому, что она боится солнца. У тебя кожа куда красивее!

Кожа у неё была цвета кофе, хоть к зеркалу не подходи. Но чего обижаться? Человеку грустно, пусть пошутит!

Проехала тележка с кукурузой, Бартоломе оставил кулёчек.

— Хочешь? — спросила Фелипа, протянув кулёк художнику.

— Очень сладко, — сказал он, похрустев жареными хлопьями.

— А ты знаешь, почему Бартоломе горбатый и хромой? — спросила она.

— Нет.

— Его мать не хотела, чтобы он остался жить с ними. Дядя Рикардо пил. Вот горе-то! Она отнесла Бартоломе в богатый дом и положила у дверей. А Бартоломе покатился с лестницы… Может быть, он пополз за матерью? А?

— А где его мать?

— Утопилась. А дядя Рикардо возит тележку и торгует кукурузой с сахаром. И больше не пьёт. Раньше он грузил уголь, как Селестино. А у тебя тоже богатый дом?

— Угу.

— Большой?

— Угу.

— Возвращайся лучше домой.

— Я дома. — Он помолчал. — Мой дом — моя родина, Фелипа.

Фелипа недоверчиво усмехнулась.

— Хорошо так говорить, когда есть деньги. Но отец не даст тебе ни песо!

— Значит, все они достанутся брату.

— Жалко. Рыжему — все деньги!

— А где твоя мать? — спросил художник.

— Она умерла, когда я родилась. На острове Масиель нет врачей, и мама умерла в ту ночь… Я её никогда не видела.

— Что же там есть, на острове Масиель?

Фелипа рассмеялась.

— Куры.

Ей, правда, вспомнилось, как куры роются в пыли на улицах старого посёлка. Хижина бабушки была похожа на курятник.

Мама жила в этой хижине на острове, пока папа сколачивал дом в порту. Если бы Фелипа умела, она нарисовала бы эту хижину…