Дмитрий Холендро – Старый чудак (страница 19)
Мы спросили у продавца сахарной кукурузы. Вместо ответа он послал нас в школу на набережной. А в школе…
О ней я и расскажу. Хочу предупредить, что имя её создателя изменено. Одна встреча с ним не позволила узнать всех подробностей его жизни и послужила только поводом для моего рассказа. А главные события не выдуманы. Школа и сейчас стоит на набережной старого порта. Разноцветная Улочка, играя на солнце, бежит за углом, как в сказке. И завещание художника, приводимое мной в конце рассказа, дословно повторяет подлинный документ, такой великодушный и печальный…
Но зачем спешить к печальному концу? Начнём сначала.
Незнакомец в соломенной шляпе
Однажды утром на набережной появился странный человек. Раньше здесь таких и не видали. На нём были жёлтые ботинки, узкие серые штаны из вельвета, длинная зелёная блуза со складками и соломенная шляпа. Волосы у него тоже были длинные, чуть ли не до плеч, и свисали сзади из-под шляпы, как у девушки.
В то время — а это было давно — порт жил менее шумной жизнью, чем теперь. Редкий дым в небо поднимался из труб грузовых пароходов. Пассажирские сюда никогда не заходили. Пассажиры могли бы испачкать руки о мазутные потёки на перилах причальных сходен, а к их щегольским ботинкам и туфелькам прилипла бы вонючая рыбья чешуя, которой была усыпана вся набережная.
Река открывала свою пасть в океан, и туда уходили довольно грязные корабли, после того как их загружали красноногими мясными тушами или корзинами с фруктами.
В неоглядных просторах Аргентины, пампах, по грудь в траве, пасся скот. Люди помещиков, ловкие ковбои — гаучо, на всём скаку накидывали на рога и шеи полудиких быков и коров крепкие петли лассо. Потом гнали на бойни. А потом…
Грузчики несли и несли по шатким сходням в трюмы кораблей разрубленные туши. Их ждали в мясных лавках Нью-Йорка и Парижа. В трюмах было холодно. Но грузчики вытирали лбы цветными платками, непрерывной цепочкой выбираясь из трюмов, как из подземелий, а навстречу им двигалась другая цепочка, сгибаясь под ношей. Рогожи, постеленные на спины, были в пятнах крови и пота.
В сезон фруктов на волнах, играя красками, качались зелёные хвосты ананасов и яркие зайчики апельсиновой кожуры. Шла погрузка, матросы ели фрукты и бросали очистки в воду. Они бросали столько, что медленная река не успевала выносить радужный мусор в океан.
Воздух становился сладким от аромата апельсинов и бананов.
И ещё — остро пахло рыбой, когда возвращались лодки с океана.
Вечерами живую рыбу продавали лавочникам и хозяйкам тут же, на булыжнике набережной. Из плетёных корзин на булыжник сочились жирные струйки с чешуёй. Назавтра чешуя высыхала и взметалась ветром, как конфетти после карнавала. А пока, гремя железными ободьями по булыжнику, в город уезжали повозки, и рыбы в корзинах били друг друга хвостами.
Изо всех дворов тянуло подгорелым оливковым маслом. Жарили рыбу к ужину.
А из кантины дядюшки Валенсио, где рыбаки и грузчики пили вино, слышались песни. Эта закусочная даже с виду была весёлая. Её деревянные ставни обклеили журнальными обложками с румяными лицами красавиц. Гитарист, которого дядюшка Валенсио держал для приличия, потому что какая же кантина без гитариста, сидел среди хрипящих людей и растерянно улыбался. В общем гаме его гитары никто не слышал.
Вот каким был порт, когда на набережной появился молодой человек в зелёной блузе и соломенной шляпе.
Ну и чудак!
Он расставил на солнцепёке большую, как у фотографа, треногу, но не стал фотографировать. Да у него и аппарата не было. К треноге он приладил доску с листом бумаги, возле себя, прямо на булыжнике, раскрыл ящичек с красками и кистями, набрал в стеклянную банку воды из уличной колонки и начал рисовать.
Сказать вам правду, всех он удивил!
Встать бы ему напротив лодки Хосе Молины, перевозившего людей на тот берег, и рисовать Фелипу! Дочка сухощавого лодочника сидела на ступеньке каменной лестницы, сбегавшей к воде, грызла кукурузу и громко и бессовестно зазывала прохожих в лодку отца. Многие сворачивали, не дойдя до пристани, где ждал их катерок под полосатым тентом, весь день пересекавший реку взад-вперёд. Потом эти несчастные, накрывшись газетами, гримасничали, страдая от солнца, пока Хосе Молина грёб, качаясь как маятник и долго шлёпая вёслами. Открытая нещадному солнцу вода нагревалась, будто в жаровне. Плыли, как по кипятку. Дышать нечем было…
А дочка лодочника сидела на берегу и зазывала новых пассажиров. Их привлекала не столько Фелипа, сколько цена. Лодочник брал вдвое дешевле, чем кондуктор на катерке. Но и сама Фелипа старалась быть привлекательной… Она носила красное платье. Чёрные, как корабельная смола, волосы перевязывала белой лентой, накрепко прижимая их немного повыше лба, так, что впереди они лежали плотно, а сзади рассыпались. В верхнюю петельку платья втыкала гвоздику и всем сеньорам, залезавшим в лодку, тоже давала по гвоздике…
Она сидела и кричала, не смыкая губ. А губы у неё были блестящие, потому что Фелипа всё время слизывала с них кукурузные хлопья. Каждый раз продавец сахарной кукурузы великан Рикардо Каруппо останавливался около Фелипы, смотрел на неё и восхищённо говорил:
— Ах, цветочек!
Его маленький сын, горбатый и хромой мальчик Бартоломе, подносил Фелипе кулёчек белых зёрен. Она насыпала из кулька полную горсть и кидала в рот, сверкая такими же белыми, как лопнувшая кукуруза, зубами, а Рикардо катил дальше свою гремящую тележку и по-детски кричал тоненьким голосом:
— Почёкло-о, почёкло-о!
И Бартоломе плёлся за ним, оглядываясь на Фелипу и звоня в колокольчик, пока тележка не заворачивала за угол…
Так нет же, этот, в соломенной шляпе, не стал рисовать Фелипу! И других женщин, которые пришли за рыбой, стояли и ждали, уперев руки в бока, он не замечал. И красивые парусники, которые приплыли по реке с апельсинами из Коррьентес, не интересовали его.
Он выбрал самых грязных и рваных людей. Да, он выбрал грузчиков угля!
На каждый пароход таскали не только мясо, или гроздья бананов, или апельсины, но и уголь тоже, чтобы кормить топки в пути. Без угля не поплывёшь. Грузчики были рослые — попробуй-ка поднять корзину с чёрными кусками, которые тяжелее камня. Ивовые прутья корзин быстро перетирались от тяжести, и чёрная пыль сыпалась на шеи, на спины, на одежду грузчиков. А стоило раз спуститься в трюм и вывалить там свою ношу, так уж назад вылезали совсем чёрными.
Самый молодой грузчик подошёл, бросил рядом с красками корзину и сказал:
— Эй, парень, подожди до вечера, я умоюсь и напялю на себя пиджак в полоску, тогда малюй сколько влезет! Ты думаешь, у нас не во что больше одеться? — Он подёргал себя за рваньё рубахи, и она совсем расползлась, обнажив бугристую грудь, а он засмеялся. Красные от угольной пыли белки его выпуклых глаз загорелись на солнце.
— Как вас зовут? — спросил незнакомец.
— Селестино, — ответил грузчик, поднял корзину и закинул за плечо, чтобы уйти, но художник попросил:
— Стойте! Вот так!
Селестино остановился, крикнул:
— Катись отсюда, пока я тебе не дал по шляпе! — и уже замахнулся кулаком, но художник погрозил кисточкой. Этот парень или с ума спятил или не слышал его.
Селестино стоял и разглядывал незнакомца, а тот сорвал с доски лист, нацепил новый и начал рисовать Селестино. В рваной рубахе, с голой грудью, на которой мышцы круглились, как булыжники на мостовой, с корзиной за плечом.
Конечно, можно было дать ему по шляпе, но уж очень он был немощный. Бледные и худые, словно выутюженные щёки, глазки в щёлках… мелкие, но цепкие. Они пригвоздили Селестино к месту и держали как на привязи. Зелёный бант под острой косточкой кадыка на горле художника вздрагивал, а уголь, которым он размашисто водил по бумаге, резко шуршал.
— У тебя тоже уголь? — удивился Селестино.
— Ага.
Селестино постоял ещё немного, затоптался.
— Э, мне некогда! — и пошёл, отирая ладонь о мотню грязных брюк.
Тогда к художнику приблизился бровастый лодочник Хосе Молина, который для этого не поленился вылезти из лодки среди дня, чего раньше никогда не делал. Парень в соломенной шляпе улыбнулся ему. Но Хосе Молина сердито спросил:
— Ты зачем обижаешь людей, мерзавец?
Женщины, столпившиеся за спиной художника, зашумели:
— Что ты, Хосе?
— Разве Селестино был когда-нибудь таким красавцем? Посмотри-ка!
Хосе не спешил. Он разжёг табак в своей тонкой трубочке, небрежно подымил и нехотя покосился на работу художника из-под низкого козырька мятой кепки.
Селестино стоял во весь рост. Он был и похож и не похож. Он был как Селестино и как памятник полководцу. Весёлый и живой, будто сейчас швырнёт с плеча корзину и пойдёт оттаптывать ногами карнавалиту. И при этом в нём было столько торжественности и силы, что Хосе даже подавился дымом.
— Н-да, — откашливаясь, сказал он с усмешкой. — Ничего себе Селестино! Фелипа! Иди посмотри на Селестино. Генерал Марти, да и только!
Фелипа стряхнула с красного подола остатки белых кукурузных хлопьев, встала и подошла. Тонкий возглас вырвался у неё, когда она посмотрела на Селестино. Неизвестно, что она сказать хотела. Только спросила:
— Вы ещё кого-нибудь будете рисовать?
— Да, хотел бы. Я…
— Эй, Селестино! — перебил Хосе, заметив вдали грузчика. — Иди-ка сюда!