Дмитрий Харитонов – Репортаж не для печати (страница 72)

– Несмотря на то, что повстанцы контролируют часть Эфиопии, вы – по-прежнему негус. Император великой страны пресвитера Иоанна. От вашей воли зависит разрешить посещение Аксума или нет.

– Там давно не было никого из иностранцев.

Мне было прекрасно известно, что сразу же после прихода к власти, Менгисту Хайле Мариам распорядился выдворить из Аксума команду английских археологов. Им дали на сборы два часа и под вооруженным конвоем вывезли на столичный аэродром, где посадили на первый же рейс, следовавший в Лондон.

– На календаре – конец двадцатого века. Мир стал очень компактным. Эпоха путешествия Канумба и де Ковилхана – далеко в прошлом. Вы не сможете долго противостоять попыткам проникновения в Аксум. Ограничить их можно, но полностью блокировать – нереально. Если вы запретите мне поездку в Аксум, то, наверное, ваш шеф безопасности Тека Тулу о его свирепости ходят легенды – проследит за моим вылетом из Эфиопии. Но пройдет время и я вернусь. Не знаю,сколько потребуется денег, времени и сил, чтобы подготовить новую поездку. Но она состоится.

Менгисту кисло скривился.

– Намекаете на очередной переворот? Думаете, вам поможет новое правительство? В таком случае, запаситесь терпением. Я еще долго буду негусом.

– На все воля Господа, – спокойно заметил я.

– И моя – тоже, – твердо сказал Менгисту. – Ладно, Маклин, вы получите документы, разрешающие выезд из Аддис-Абебы. Но дальше – рассчитывайте только на себя. И опасайтесь мятежников: если они вас схватят, то расстреляют.

Глава двадцать девятая. АКСУМ

1

Через два дня после визита к «красному негусу», мне привезли в отель официальный документ, разрешавший путешествие по всей стране. В этой бумаге с изображением эфиопского герба говорилось, что журналист телекомпании Си-Эн-Эн Стив Маклин является «гостем Эфиопии со специальной миссией, которая состоит в подготовке честного и обстоятельного репортажа о проблемах развития страны». Военным патрулям предписывалось оказывать мне всяческое содействие.

Я невольно залюбовался изысканными бюрократическими формулировками, содержавшимися в документе. Правда, он гарантировал мне безопасность лишь на территории, контролировавшейся режимом Менгисту. Я совсем не был уверен в том, что смогу избежать неприятностей в районах, захваченных повстанцами.

Мне оставалось лишь полагаться на собственную удачу и на неразбериху, царившую в стране. На то, что эфиопы, занятые ежедневными проблемами, связанными с необходимостью бороться за элементарное физическое выживание, будут проявлять к иностранцу гораздо меньше любопытства, чем это было прежде. Как, например, в истории с шотландцем Брюсом, попытку которого посетить Аксум местные власти долгое время воспринимали в штыки.

Я предпочел не вспоминать об испытаниях, выпавших на долю Перо де Ковилхана, ибо сама мысль о том, что в Эфиопии можно застрять на долгое время, отнюдь не приводила меня в доброе расположение духа.

До Аксума было шестьсот километров, и я позаботился о том, чтобы найти водителя с собственной машиной, на которой можно было бы добраться до священного города. Возле отеля постоянно дежурили молодые ребята, наперебой предлагавшие услуги такси. Я выбрал одного из парней по имени Бабиле – довольно толкового, как мне показалось, парня лет двадцати пяти-двадцати восьми. Он был одет в белые просторные штаны и легкую футболку. Бабиле пообещал мне взять напрокат хорошую машину с кондиционером у своего знакомого. Мы договорились о цене – триста долларов в оба конца, учитывая расходы на бензин, ночевку в придорожной гостинице и гонорар водителю.

В полдень Бабиле уже подогнал к центральному входу «Орхидеи» немецкий «гольф». Я погрузил в него свои вещи, и мы отправились в дорогу.

Насколько мне было известно, Аксум занимает удобное месторасположение между двумя горами – Джидак и Дар-Таклит. Мой водитель весьма сносно говорил по-английски и рассказал, что название «Аксум» переводится как «белая башня».

– Аксум – наш священный город, – сообщил мне Бабиле. – И очень красивый. Он весь утопает в сочной зелени, над которой возвышаются верхушки белых башен. Это остатки древних мечетей, построенных мусульманами, покорившими Аксумское царство.

– Если мне не изменяет память, башен было более десяти? – уточнил я.

– Из одиннадцати башен две уничтожил Менелик И, некоторые рухнули, не выдержав испытание временем. А четыре из них, представьте себе, сохранились.

– А церковь Святой Марии?

– Она считается народной святыней.

– Почему? – допытывался я.

Бабиле как-то странно взглянул на меня. Таким невидящим скользящим взором одаривают вас знакомые, услышавшие просьбу занять деньги.

– А что вы хотите увидеть в Аксуме? Башни? Или катакомбы? – ответил он вопросом на вопрос. – Советую вам осмотреть катакомбы. Они вырыты триста лет назад. Во время набегов все население Аксума пряталось в подземных лабиринтах.

Я решил, что эта информация не представляет для меня особой ценности, и вновь, с некоторым нажимом, вернулся к прежней теме.

– В Аксуме, мой дорогой Бабиле, меня интересуют не катакомбы, а место, где хранится Ковчег Завета.

– Но вас не пустят в церковь Святой Марии! – испуганно сказал Бабиле. – Точно не пустят.

– Ты думаешь?

– Я знаю. Ни одному иностранцу не дозволено проникать в Святая Святых.

– А если я стану исключением?

– Даже не надейтесь, – сообщил Бабиле и надолго умолк.

Путь от Аддис-Абебы, к озеру Тана – знаменитому озеру, которое описывал еще Джеймс Брюс, вел сперва по густонаселенной местности. По обеим сторонам дороги простирались пшеничные поля. Они напоминали пестрый ковер, сотканный из цветных лоскутьев. Каждый земледелец засевал разные сорта пшеницы. Семена перемешивались в самых причудливых сочетаниях. В итоге пшеничное поле выглядело совершенно необычно – как яркая мозаика с преобладавшими темно-синими, ярко-лиловыми и фиолетовыми красками.

Поля, которые находились вблизи столицы, охранялись автоматчиками. Я понял причину столь строгих мер безопасности по отношению к будущему урожаю, когда живописный ландшафт сменился унылой каменистой почвой, иссушенной безжалостным солнцем. Охрана полей была необходима от набегов нищих и изголодавшихся крестьян, полуразваленные хижины которых периодически вырастали вдоль дороги. Несколько десятков хижин образовывали маленькие деревни, медленно умиравшие от африканского зноя, превратившего землю в бесплодную пустыню.

Здесь ничто не отбрасывало тени! Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась светло-серая потрескавшаяся равнина, пыльная и унылая. Раскаленный желтый шар, казалось, навсегда застыл высоко в зените, нещадно припекая.

Когда мы отъехали на восемьдесят-девяносто миль от эфиопской столицы, картина оказалась еще более удручающей. В одной из деревень, где я попросил Бабиле остановить машину, меня поразил младенец, лежавший прямо на песке возле матери, чье изможденное темное, с тонкими чертами лицо абсолютно ничего не выражало. Силы покинули ее, она уже ничего не воспринимала, и жить ей оставалось явно недолго Ребенку этой женщины не было, наверное, еще и двух лет, но из-за своей отвислой, складками собранной кожи, пепельно-серого лица и печальных глаз он казался маленьким старичком. Он быльш настолько слаб, что не мог не только держать голову, но даже плакать.

– Они умирают, – скорбно произнес Бабиле, склонившись над женщиной с младенцем. – Типичный случай крайнего истощения.

– Сколько таких деревень нам еще предстоит увидеть по пути следования в Аксум? – горько произнес я.

– Много. Очень много, – Бабиле спросил что-то у женщины и, услышав ответ, сообщил. – У них в деревне умерли сначала животные, затем начали погибать люди.

– Неужели никто не мог помочь?

– Здесь были медсестры из организации Красного Креста. Они привозили лекарства и продукты. Но затем пришли правительственные войска и все отобрали.

– А повстанцы? Разве они не могут организовать помощь или, по крайней мере, защитить несчастных?

Бабиле скорбно замотал головой.

– Они пока слабо вооружены Кроме того, Менгисту уничтожает те деревни, которые принимают помощь мятежников. Он посылает свою милицию, и та сжигает деревни и уничтожает еще сохранившиеся посевы.

Я велел Бабиле принести из машины флягу с водой, шоколад и несколько гамбургеров, которые я захватил с собой из отеля. Когда водитель рысью вернулся обратно, бережно прижимая к груди флягу и бутерброды, упакованные в пленку, я заметил, что глаза у женщины чуточку оживились. Бабиле налил в пластмассовый стаканчик прохладную воду и поднес к ее губам.

Она сделала несколько судорожных глотков, стараясь не расплескать драгоценную влагу.

– В соседних жилищах, – Бабиле сделал жест в направлении нескольких хижин, лепившихся друг к другу, – еще около двух десятков человек. Часть из них пришли из соседней деревни, где все уже умерли. Сначала они питались листьями с деревьев. Когда зелень была съедена, люди стали сдирать кору с деревьев. Затем они покинули свои дома, хотя некоторые семьи остались умирать возле своих родных очагов.

– Неужели они обречены? – спросил я, ощущая тяжесть, обручем сдавливающую мне грудь.

– Увы, если не случится чудо, то эти люди умрут.

– Твое правительство, Бабиле, устроило настоящий ад своему народу, – мрачно произнес я, все еще чувствуя колющую боль, пульсировавшую в области сердца.