Дмитрий Харитонов – "Фантастика 2025-37". Компиляция. Книги 1-23 (страница 619)

— Я не продать, я сама купить хочу, — указала я на мешки с рожью, — один только куль.

И протянула скупщику золотую монету, уже понимая, что на нее можно было купить десять мешков.

Расчет оправдался. Купец, который откажется от выгодной сделки, себя уважать не будет. Тем более барыня-чудачка такое предлагает на миру. Не согласишься — прослывешь среди работников еще большим чудаком, чем эта странная молодая дворянка.

— Берите, — удивленно, но твердо сказал купец. — Может, вы еще…

Уже не замечая купца, я обернулась к Ивану Селифановичу.

— Его ты продавал?

— Да, Эмма Марковна, — со скромным поклоном произнес парень. — Мой хлеб.

— В мешке хлеб, и только? — спросила я.

Иван Селифанович кивнул.

— Алексейка, — распорядилась я, — ссыпай зерно прямо в телегу. Вот, подстели. А вы, уважаемые, — я кивнула прасолам и нескольким солидным на вид мужикам, подтянувшимся на намечающийся скандал, — будете свидетелями.

Глава 24

Да, все верно. В воровстве старосту я заподозрила сразу, вот меры и приняла. Отрядила своего конюха вроде как помогать молотить. И дала с собой полный карман скрученных в крохотные трубочки полосок бумаги. На которых микроскопическими буквами было написано: «Украдено у госпожи Шторм». Несколько вечеров потратила, но больше сотни таких записочек сделала. И теперь в каждом мешке с моим зерном на дне была такая записочка.

Вот и сейчас на расстеленном чистом рядне, поворошив зерно, выбранный мной из здешних богатеев мужик, не в родстве с Селифановым сыном, нашарил туго скрученную бумажку. Нашарил. Сам удивился. Развернул, поднес к самым глазам и по складам прочел:

— Укра-де-но у гос-по-жи… Штор…м… — И кхекнул в бороду, с прищуром глянув на прасолов, а потом на слегка позеленевшего Ивана Селифановича.

— Ну что, мужики, — я уверенно забрала из рук чтеца свою записку, — будем остальные мешки проверять и урядника звать? Все на каторгу пойдете за воровство.

— Мы знать не знали, барыня! — мгновенно сориентировался глава прасолов.

Я уже выяснила, что звали его Дормидонтом Дормидонтычем и славился он на всю округу не только удачливостью, но и умением вывернуться из любой ситуации. Скользкий угорь, и пузо не помеха. — Вот у него честно купили! — продолжил Дормидонтыч, красноречиво ткнув толстым пальцем в сына старосты.

— Вы все свидетели. — Я окинула строгим взглядом еще подтянувшихся на шум зрителей. В толпе уже были и бабы, и ребятишки, но больше мужиков, которых по осеннему времени не занимала полевая работа. — Воровство раскрыто. Односельчанин ваш не только чужое добро прикарманил, ославил порядочную семью, что его в примаки взяла. Так еще и мать родную с отцом родным под кнут и ноздри рваные подвел. Его в полицию, а родителей, что сына-вора воспитали и потворствовали, велю в цепи и в Сибирь! Они в моей воле.

Где-то в толпе коротко взвыла и осела на землю Иванна. Сын ее и вовсе стал белый с прозеленью — на селе-то не все ему родня, есть и конкуренты за хорошие луга, да за подряды. Покрывать не станут.

— Вы, барыня, в своей воле. — Тот мужик, который записку нашел и прочел, почесал бороду и принялся решать проблему. Видать, старший он среди здешних сельчан. — Да только нехорошо все. Слава дурная о нашем селе пойдет, и, опять же, жена с детишками у этого дурака. Может, как-нибудь без суда, промеж себя договоримся? Не изволите ли в избу ко мне пройти, откушать чем бог послал? А там и думку подумаем, как обиду вашу загладить?

— Это сотский местный, Никанор Ильич, — шепнул Еремей, — мужик дельный.

Я кивнула. Конечно же, скандал, да еще с судебным последствием, мне не нужен. Нужно вернуть хлеб, получить компенсацию, а еще было бы славно избавиться от Селифана, потому как выгод от него мне никаких, а проблем — не перечесть.

И не поссориться с местным обществом. В экономическом селе над мужиками нет прямой самодурной барской власти, и если мне для больших проектов понадобится наемная рабочая сила, то вот отсюда-то и возьму.

Поэтому я приняла предложение сотского, только велела ему до разбора дела проследить, чтобы сынок и мамаша не удалились с места происшествия. Никанор Ильич явно имел и власть, и авторитет, поэтому тут же отрядил двух крепких парней присматривать за виновниками незавершенного преступления. А я пошла в избу сотского.

Из всего, что послал бог, угостилась мочеными яблоками и немного черствым, зато сдобным капустным пирогом, а также добротным калиновым квасом. Потом спросила сотского:

— Скажи-ка, Никанор, сын Селифанов совсем уж бедный, раз занялся такими плутнями?

Сотский на миг задумался. Я почти прочитала его мысль: стоит ли топить хоть и недавнего, но земляка? Или, раз подфартило, можно и счеты свести? Потом ухмыльнулся.

— Никак не бедный, барыня. У него в должниках двадцать дворов, а может, и поболе — не каждый объявляет. Должники ему зерном отдают, он, как богач библейский, велел недавно старый амбар снести да вдвое больше построить. Так что, если вы захотите с него штраф взять без суда, никто против этого слова не скажет-c.

Я кивнула, подтвердила, что постараюсь обойтись без суда, и вышла из избы.

Иван Селифанович стоял во дворе, по-прежнему окруженный толпой зевак и крепкими деревенскими мужиками. Был Иван таким же бледным и печальным, как давеча. Именно к нему я и обратилась.

— Если хочешь без судейских обойтись, скажи-ка честно: сколько папаша тебе хлеба сюда переправил?

— Шестьдесят кулей, — не раздумывая, ответил Иван Селифанович, а его мать, высунув нос из-за спины одного мужика, стала истово божиться, что так и есть. — Я все верну, барыня, тут и спора нет.

— И быть его не может, — улыбнулась я. — Верни, только сто шестьдесят кулей, для круглого счета. Или скажешь, что не найдется?

Не так часто на лице одного человека можно увидеть радость, грусть и злобу. Но разговор шел на миру, и на злорадных лицах мужиков я прочитала — найдется.

— Воля ваша, — вздохнул Иван Селифанович и велел двум бедно одетым мужичкам отправиться к своему амбару.

— С зерном поладили? — спросила я. — Вот и славно. А теперь вспомни-ка, Иван, Святое Писание. Что там говорится про родителей?

Сын старосты непонимающе взглянул на меня — что это значит? Я продолжила:

— Почитай отца своего и мать свою. Как же так получается — ты вольный человек, а отец твой и мать в моей крепости. А они, между прочим, на волю хотят.

Иванна вздрогнула, удивленно взглянула на меня, но открыть рот не решилась.

— Прежде твой отец старостой был в Голубках, а в имении считай что управляющим, — продолжила я, — как сыр в масле катался. Отныне не будет он старостой, и житья прежнего не станет. Маменька моя, царствие ей небесное, его отпускать не хотела, а я готова. Пятьсот ассигнациями за отца твоего, пятьсот за мать — и я сразу же две вольные подпишу.

Стало очень тихо. Иван Селифанович выпучился на меня, как смешная игрушка из латекса, у которой можно было сжать хвост, чтобы надулись глаза. А его мать снова наладилась в обморок.

— Думай быстрее, Иван Селифаныч, — подбодрила я строгим голосом. — А то ведь вины с твоих отца-матери никто не снимал. С тобой мы добром разошлись, без судейских. А рабов вороватых я в своей воле наказывать как хочу. Будешь долго скопидомничать — могу и передумать вольную им давать.

Глава 25

На самом деле я даже цену заламывать не стала. Крепкий мужик, годный и под красную шапку, и землю пахать, и в барском хозяйстве разобраться, мог один тысячу рублей стоить на ассигнации. Жена его тоже не девка бесполезная, бывшая барская ключница и кухарка. Пятьсот рублей за подобную бабу — цена божеская.

Учитывая, что за такие деньги дворяне крепостных только между собой торговали, а на волю крепостному выкупиться стоило гораздо дороже, в несколько раз считай, я вообще то ли дурочка, жизни не знающая, то ли добрая барыня, за которую Бога молить положено до конца дней своих.

А мне эта тысяча рублей сейчас позарез нужна. Тем более что не хочу я никому ноздри рвать и в колодки забивать. Не говоря уже про Сибирь.

Я нормальный цивилизованный человек. Конечно, парочка мне попалась вороватая и в целом несимпатичная. Но убыток возместят, а зверствовать ради зверства — не мое. Лучше уж пусть убираются с глаз подальше. И прибыток принесут.

— Ну, Иван Селифаныч, что скажешь? — Я прищурилась.

— Найдет он деньги, — вмешался в разговор сотский, выходя следом за мной на крыльцо. — Ежели хочет, чтобы и дальше ему в селе нашем жилось привольно. Уж не пожадится родных-то отца с матерью выручить. Если надо — я сам одолжу и процент возьму божеский. Не для наживы, для порядку!

По тому, как хитро блеснул глаз Никанора Ильича, я поняла, что процент таки будет немалый и одалживаться Ивану Селифанычу придется. Ну да это их дела. Мне главное — свое получить и от обузы избавиться.

Что же касается Ивана Селифановича, он оглядел окрестную толпу — одних мужиков было с полсотни. После чего то ли кивнул, то ли покачал головой и решительно зашагал к своей избе. Благо она находилась всего через дорогу от двора сотского.

— Видать, по-вашему будет, — сказал на это Никанор Ильич. — Нельзя ему при всем мире от родного отца с матерью отрекаться.

Я молча кивнула. Надо же верить в людей.

Вряд ли прошло и десять минут, когда сын старосты вновь появился на своем крыльце. Подошел к телеге, положил на рогожу холщовый сверток. Стараясь не глядеть на меня, обратился к сотскому хриплым голосом: