Дмитрий Грунюшкин – Правда и Небыль (страница 46)
— Пока что невротиком делаете меня вы, — зло, но уже без прежней обиды примирительно парировал Юрьев.
— Алексей Михайлович, ну что вы прям как ди-тё малое, — всплеснул руками Гоманьков. — Мы же не в бирюльки играем. Не в песочнице. Вам просто не нужно знать некоторые вещи. Меньше знаешь — от страха не икаешь. Лишняя информация засоряет мозги. Вам с людьми работать сложнее станет. Многие знания — недолгие лобзания. Зачем оно вам? Через вас и так вон какой поток информации прокачивается, как через водокачку.
— Ну, допустим. Допустим. Но всё-таки хотя бы просто о том, кто был в музее накануне кражи, вы мне всё-таки расскажете?
Гоманьков улыбнулся: ситуация разрядилась.
— Пожалуйста, с удовольствием. Сколько угодно, — загадочно начал он. — Задача упрощается, потому что других мероприятий в галерее в тот день не было. Грачёва на подготовку к выставке музей в воскресенье закрыла. Ещё идёт выставка этого, как его, Шуй… Шей…
— Шайхета, — уточнил Юрьев. — Это, если что, фотограф такой был. Хороший, кстати.
— Если был бы хороший, этого Шуйхета работы бы спёрли, — заершился Гоманьков. — Но взяли фото Родионова. Короче, Грачёва тут была. Весь день крутилась. Она сама любит очень работы расставлять. Всё по многу раз переиначивает… То туды повесит. То сюды. И так по десять раз. Ну, вы сами знаете.
— Знаю, — вздохнул Юрьев.
— Короче, с ней тут ещё было восемь сотрудников музея. Монтажник, два куратора выставки, хранитель, помощница, завхоз, водитель, рабочий. Да. Ещё охранник. Ну, значит, девять. Мы всех, конечно, допро… опросили.
— Не перегнули? — забеспокоился Юрьев.
— Ну что вы, Алексей Михайлович, как можно, — сделал обиженный вид Гоманьков. — Мы же интеллихентные люди. Не перший год на транш-порте. К гражданам и гражданкам подходы знаем… Из наших приезжала Репина. Образец каталогов Грачёвой принесла. Ну и смотрела. Как и что. Потом Кочетков. Он у Дроновой работает. Бумажки какие-то привозил Грачёвой на подпись. Счета или договора — не суть.
Юрьев вспомнил Кочеткова. Молодой парень. Старательный. Обходительный. Перспективный. Профессионализмом до Дроновой не дотягивал, но Репину, пока она в декретном отпуске была, замещал. Расстроился сильно, когда Алёна вышла на работу через десять месяцев. Понравилось человеку рулить. Но молод ещё. Это, конечно, недостаток серьёзный. Но он быстро проходит. Вся жизнь впереди. Всё будет.
— Ну вот, собственно, и всё, — закончил Гоманьков.
— Хорошо. А делать-то что собираетесь? — Юрьев обратился к Зверобоеву. — Зная вас, Степан Сергеевич, подозреваю, что вы уже давно хитрый план составили и с коллегой поделились. Может, и мне расскажете?
— У кадетов нет секретов. План простой. Мы нашли три подходящие кандидатуры для распространения информации. Когда завтра сотрудники придут на предпоказ, мы запустим слушок, что работы — ненастоящие. И будем смотреть, кто и как на него реагирует. Если кто захочет жалом поводить, то рано или поздно на наших
— И кто эти трое? — На этот раз Юрьев повернулся к Гоманькову.
— Дронову мы выбрали. Девушка в теме. К ней точно пойдут. Вашего помощника Игоря Анохина задействуем. Он к выставке отношения не имеет, зато знает всё, что в офисе происходит. И другие в курсе, что он много чего знает. Сам он вне подозрений. Я его через такое мелкое ситечко пропустил…
— Третий кто?
— Мстиславский.
— Гриша? — удивился Юрьев. — Он не запутается? Человек-то он хороший, но это… как бы сказать помягче… артистический.
— Ему я доверяю больше всего, — неожиданно сказал Зверобоев. — Товарищ жизнь свою прожил так, как считал нужным. Всегда занимался только тем, что ему было интересно. И больше — ничем. Кстати, артистическая натура, неартистическая, а на риск человек способен. Я-то знаю. Поверь старику. И у него всё в порядке с самоуважением. Если он за что-то взялся, сделает.
— Интересный взгляд, — задумчиво сказал банкир. — Возможно. Но он же не всегда на реальности сфокусированный! Помнишь, телефон забыл включить?
— Ему было неинтересно, — ответил Зверобоев. — А тут он загорелся. Видимо, давно хотел поиграть в шпионов. Так что я его уговорил на энтузиазме. — Он усмехнулся.
— Ну, понятно, — не стал развивать тему Юрьев. — А с Разумовским что-нибудь прояснилось?
Гоманьков покачал головой:
— По линии Интерпола о нём ничего не известно. В России человек не бывал, так что у погранцов его в базах нет. В поле зрения органов не попадал.
— А если покопать по архивам на родственников? Ведь явно же из наших бывших. Белой акации цветы эмиграции… и всё такое. У НКВД в бумагах был порядок, как в танковых войсках. Я на Кузнецком Мосту бывал. У них там всё на всех подшито.
Гоманьков поджал губы.
— Вариант рабочий. Но не сейчас. Я не могу распылять силы. Мне бы главную угрозу отработать, а не отвлекаться на… — Иван Иванович, явно вспомнив предыдущую сцену, сдержался и высказался нейтрально: — У нас нет времени и ресурсов.
Юрьев снова напрягся — на этот раз больше умственно, а не эмоционально. Начальник службы безопасности уже второй раз явно, хотя и под благовидным предлогом, отказывается делать то, что просит руководитель банка. Раньше он себе такого не позволял. Банкир всмотрелся в лицо Гоманькова. Лицо производило впечатление здорового, но что-то в нём не так. Было заметно, что за кожей ведётся уход. И всё-таки небольшие мешки под глазами, красные сосудики… всё это выглядело нехорошо. «Работает на пределе? — подумал Алексей Михайлович. — Или что-то ещё?» Ему почему-то на ум пришёл вопрос, который задал в машине Саша-сибиряк, когда в понедельник Юрьев подвозил его от музея до метро. Тот спросил, доверяет ли он Гоманькову.
— А давайте я покопаю, — нарушил тишину Зверобоев. — Я послушал Степаниди и Лобанова.
Они мне много рассказали про историю вещей, которые украли. С картиной и фотографией не всё так просто. Это вещи — ценные не только как объекты искусства. Там ещё что-то есть. Что — не знаю, но интуиция моя говорит, что есть. Для кого-то, возможно, они не только и не сколько художественная ценность, но и какая-то другая. Там история с тридцатых годов тянется. Или раньше. Крутой замес.
— Под «Небылью» что, портрет работы Пабло Пикассо? — иронически спросил Юрьев.
— Я и такой вариант прокачивал, — серьёзно сказал Зверобоев. — Думаю, что до Джоконды мы вряд ли доскребёмся. Ценность представляют оба предмета в комплекте. За ними охотятся именно как за парой вещей. Такие случаи бывали…
В семьдесят втором через шифровальщицу в ФРГ мы их шифровальные блокноты получили. У нашего человека всего три часа было. Он тоже в музее под крышей искусствоведа работал. Так удобней было встречаться с агентами. Ну, шифровальщица тоже в музей пришла. С блокнотами под кофточкой. Он чувствовал, что за ними следить могут. Но не растерялся. Прямо в музее карандашом на нескольких старых офортах за три часа на обороте коды все и переписал. Кто их там разберёт. Короче, взяли его потом быстро. Ничего не нашли. Ни плёнки, ни бумаги. Он правильно всё рассчитал. Место его рабочее обыскивали. Не по одному разу. Чисто. Наши его, конечно, потом вытащили. Он и рассказал, где шифры записаны. Зарядили венгерских товарищей. Выставку даже в Будапеште специальную организовали по Баварскому офорту Средних веков. Заказали эти работы у немцев по музейному обмену. И ещё много чего, чтобы не было подозрений. Взамен лучшее из венгерских музеев предложили. Дойчи клюнули. Вывезли офорты в Венгрию. Но не все. Наиболее важных ключей, без которых шифры взломать невозможно, мы не получили. Реставраторы, собаки, часть работ тормознули. Мол, в плохом состоянии. Обнаружили, что цифры какие-то карандашом недавно нанесены, ну и отреставрировали. Воссоздали, так сказать, первозданный облик. Стёрли всё на фиг. И у себя оставили. В общем, тетка та, шифровальщица, ни за что ни про что в итоге спали-лась. Вот такая петрушка.
— Думаешь, там шифры записаны? — усомнился Юрьев.
— Всё может быть, — загадочно улыбнулся Зверобоев. — Мы пока не знаем. Если найдём работы, тогда и поймём. Но для этого надо сначала план наш выполнить. Завтра музей для сотрудников открыт будет на предварительный показ им выставки. Вот тогда-то мы и начнём нашу операцию. Фотография дипломатической почтой уже долетела. Сейчас её поставим. Копия картины тоже уже на месте. Пойдёшь назад — посмотри. Как новая…
Ну, тьфу, то есть как старая… Не отличишь от настоящей. Посыхалин ваш гений точно был. Зря его… — Зверобоев повернулся. Офисное креслице под ним скрипнуло. — И ещё одно. Теперь я почти уверен, что фотография и картина не уничтожены.
— А как же пожар на стройке? — поинтересовался Юрьев. — Ты же сам мне говорил, что сожгли нашу «Правду», скорее всего? И «Небыль» с ней заодно.