Дмитрий Гришин – Елизавета Федоровна (страница 77)
Приближался праздник «мирового пролетариата» — 1 мая. Москву поспешно приводили в порядок, пытаясь скрыть следы недавних боёв. Красной материей драпировалось всё, что только можно. Под кумачовое полотнище спрятали и образ святителя Николая на Никольской башне Кремля — изрешеченный пулями красногвардейцев, он привлекал повышенное внимание москвичей, собиравшихся перед ним на молебны. В предпраздничную ночь над кремлёвскими куполами взвилась ракета (латышские стрелки уже начали веселиться), а завеса на иконе разорвалась, так что утром израненный святой Николай, как и прежде, взирал на происходящее вокруг. В то же утро, собираясь на демонстрацию, вожди пролетарской революции во главе с В. И. Лениным дружно снесли крест-памятник, стоявший на месте гибели Великого князя Сергея Александровича: «Долой его с глаз на свалку!» Кстати 1 мая пришлось на Великую (Страстную) среду, день, когда вспоминается предательство Иуды. И глядя на недопустимое в такой момент веселье посреди алеющей от флагов и транспарантов Москвы, православные горожане называли праздник «Иудиной Пасхой»... Метко и многозначительно!
Светлое Христово воскресенье наступило 5 мая (22 апреля). В заполненном прихожанами и сёстрами Покровском храме Марфо-Мариинской обители Елизавета Фёдоровна в последний раз встречала пасхальную заутреню. В последний раз христосовалась, разговлялась. Несмотря на тяжёлые обстоятельства, она не забыла в те дни о письменных поздравлениях тем, до кого они ещё могли дойти. С верной подругой Александрой Олсуфьевой поделилась заодно своими размышлениями: «Дорогая Аликс, Христос Воскресе! Как часто мои мысли летят к Вам, и я вспоминаю мою милую графиню, сидящую в своей гостиной и окружённую воспоминаниями. Мы разговариваем за чашкой чая, и в наших воспоминаниях проносятся года, — года светлые, года грустные и года, когда временами чувствовали руку Господню, могущественную, напоминающую нам о раскаянии, как в настоящее время. Как я грущу, что не могу быть с Вами. “Великие” (так перевела она слово «большевики». —
Если мы глубоко вникнем в жизнь каждого человека, то увидим, что она полна чудес. Вы скажете, что жизнь полна ужаса и смерти! Да, это так! Но мы ясно не видим, почему кровь этих жертв должна литься. Там, на небесах они понимают всё, и, конечно, обрели покой и настоящую родину — небесное отечество. Мы же на этой земле должны устремить свои мысли к Небесному Царствию, чтобы просвещёнными глазами могли видеть всё и сказать с покорностью “Да будет воля Твоя”... Я не экзальтированная, мой друг. Я только уверена, что Господь, который наказывает, есть тот же Господь, который и любит... Подумайте о грозе! Какие величественные и страшные впечатления. Некоторые боятся; другие прячутся; некоторые гибнут, а иные же видят в этом величие Бога. Не похоже ли это на картину настоящего времени?
Мы работаем, молимся, надеемся, и каждый день чувствуем милость Божию. Каждый день мы испытываем постоянное чудо. И другие начинают это чувствовать и приходят в нашу церковь, чтобы отдохнуть душой. Молитесь за нас, моя дорогая».
На третий день Пасхи, 7 мая (24 апреля старого стиля), когда отмечался праздник Иверской иконы Божией Матери, в обитель приехал патриарх Тихон. Отслужил молебен, побеседовал с настоятельницей и сёстрами. А примерно через полчаса после его отъезда в ворота обители позвонили. На всю жизнь сёстры запомнят этот звонок — громкий, долгий, настойчивый. В сопровождении латышских стрелков появились чекисты, сразу предъявившие мандат на арест Великой княгини. Распоряжение исходило от председателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского.
Поднялась паника. Со всех сторон сёстры бежали к больничной церкви, плакали, крестились. Елизавета Фёдоровна стояла в Марфо-Мариинском храме, бледная, но спокойная. «Не плачьте, не плачьте, — говорила она, — на том свете увидимся». Ей дали тридцать минут на сборы, в течение которых она ещё успела поблагодарить сестёр и отца Митрофана. Всех благословила. Было около шести часов вечера, когда Великую княгиню вывели из ворот обители.
Вместе с ней вызвались ехать две крестовые сёстры, Екатерина Петровна Янышева и Варвара Алексеевна Яковлева. Екатерина приходилась невесткой (вдовой сына) протопресвитеру Иоанну Янышеву, когда-то наставлявшему Елизавету Фёдоровну в православии и совершившему обряд её перехода в Русскую церковь. Варвара происходила из мещанской семьи Тверской губернии, в тридцатилетием возрасте поступила в обитель одной из первых и вместе с Екатериной выполняла обязанности келейницы (служанки) Великой княгини. Чекисты не возражали. Трёх женщин посадили в машину и под охраной повезли навстречу последним испытаниям судьбы.
Поезд шёл медленно. Тянулись бесконечные вёрсты, сменялись станции и полустанки, менялись часовые у дверей. В вагоне не хватало элементарного, включая стаканы и чайник, которые пришлось добывать самостоятельно. Больше всего Великую княгиню угнетала невозможность питаться, как давно привыкла, по-вегетариански, отчего приходилось полуголодать. Она держалась. Читала Святое Писание и книгу святителя Иоанна Тобольского, черпая в них силу и находя ответы на то, что волновало.
На второй день пути Елизавета Фёдоровна написала письмо сёстрам обители, которое чудом дошло до адресатов: «Не могу забыть вчерашний день, все дорогие, милые лица. Господи, какое страдание в них, о, как сердце болело. Вы мне стали каждую минуту дороже. Как я вас оставлю, мои деточки, как вас утешить, как укрепить? Помните, мои родные, всё, что я вам говорила. Всегда будьте не только мои дети, но и послушные ученицы. Сплотитесь и будьте как одна душа все для Бога, и скажите как Иоанн Златоуст: “Слава Богу за всё”. Я буду жить надеждой скоро опять быть с вами, и хочется всех найти вас вместе. Читайте вместе послания Апостолов, кроме Евангелия. Старшие сёстры, объединяйте сестёр ваших. Просите патриарха Тихона “цыпляточек” взять под своё крылышко...
Если нигде не будет опоздания, тогда на пятый день только прибудем. Екатерина вернётся поскорее к вам, всё расскажет, как мы устроились. Нам даны очень милые Ангелы-хранители. Мало спали, потому что думы, думы ползут. Спасибо за провизию. По дороге достанем ещё... Не могу выразить, как я до глубины души тронута, обрадована вашими письмами. Все без исключения вы мне написали, что будете стараться жить так, как я часто с вами об этом говорила... Господь нашёл, что нам пора нести Его крест. Постараемся быть достойными этой радости. Я думала, что мы будем так слабы, не доросли нести большой крест. “Господь дал, Господь и взял”. Как угодно было Господу, так и сделалось. Да будет имя Господне благословенно навеки».
Прибыли в Пермь. Сначала разместиться удалось в Успенском женском монастыре, где монахини помнили приезд Великой княгини летом 1914 года и теперь делали всё возможное, чтобы облегчить её положение. Было ли известно ей, что в Перми находился в это время отбывающий ссылку брат императора, Великий князь Михаил Александрович? Скорее всего, да. И наверняка в свою очередь Михаил узнал о приезде тёти Эллы, но в личных дневниках он не обмолвился об этом ни словом. Страх и осторожность определяли теперь многие слова и поступки, однако и при таких обстоятельствах Великая княгиня не побоялась послать в Екатеринбург томящейся в заключении Царской семье пасхальные гостинцы — яйца, шоколад, кофе.
Остановка была недолгой. Главным пунктом назначения определялся Екатеринбург, куда Елизавету Фёдоровну и двух её спутниц доставили 11 мая. Здесь им отвели комнаты в гостинице «Атамановские номера», в которой ещё неделю назад поселили высланных из Петрограда сыновей Великого князя Константина Константиновича — Иоанна, Игоря и Константина. Неожиданная встреча обрадовала. Светлые, любимые деточки! Казалось, ещё совсем недавно Елизавета Фёдоровна провожала их на фронт, давала своё благословение. И вот при каких ужасных событиях им довелось теперь встретиться...
На войне Константиновичи проявили храбрость и героизм. Константин даже был награждён Георгиевским оружием. В марте 1918 года их арестовали и вместе с другими родственниками отправили в Вятку, где через некоторое время Романовых разделили — трёх братьев вместе с Великим князем Сергеем Михайловичем и князем Владимиром Палеем (сыном Великого князя Павла Александровича от второго брака) перевезли в Екатеринбург. То, что тучи над их головами постепенно сгущаются, Константиновичи понимали, но ещё продолжали надеяться на благополучный исход. Иоаннчик вместе с женой Еленой Петровной, добровольно поехавшей с ним в ссылку, а также Костя, испытывавший материальное затруднение (за гостиницу надо было платить из собственного кармана), подыскали отдельное недорогое жильё. Всем разрешалось свободно передвигаться по городу и посещать церковные службы. Приезд тёти Эллы ещё больше скрасил положение. Но совсем рядом находился обнесённый глухим забором Ипатьевский дом («Дом Особого назначения»), где вместе с семьёй содержался под стражей Государь, и его полная изоляция вселяла тревогу.