Дмитрий Гришин – Елизавета Федоровна (страница 79)
В полдень 17 июля охрану в школе сменили на рабочих-большевиков. У заключённых отобрали последние ценности: кольца, часы... Личного досмотра не проводилось, что позволило мученикам сохранить на себе крестики, образки, ладанки и медальоны. Всем приказали готовиться к ночному переезду. В 23 часа к зданию подкатили с десяток повозок — двухколёсных «коробков» — предназначенных для арестантов и конвоя. Прибыли представители местных Советов — нервничали, заставляли всех поторапливаться. Елизавета Фёдоровна, надевшая тёмную юбку, белую блузку и светлую кофточку, была готова. Ещё до появления конвоиров она успела спрятать под одеждой своё главное сокровище, икону Нерукотворного Спаса, обёрнутую в бумагу и висящую на шее на шнурке. Великая княгиня взяла её в Москве, бережно затем храня и укрывая при многочисленных обысках.
Небольшой (примерно восемь на одиннадцать сантиметров), оправленный в золотую ризу и украшенный драгоценными камнями, образ был благословением Александра III при переходе Елизаветы Фёдоровны в лоно Русской церкви. На его оборотной стороне имелась табличка, напоминающая о дне миропомазания, с надписью «Вербная Суббота. 13 апреля 1891 года». Однако известно, что эта икона хранилась, как и другие, полученные Великой княгиней по тому же случаю, в усыпальнице Сергея Александровича. Тогда почему же во время ареста Елизаветы Фёдоровны реликвия оказалась рядом с ней в Марфо-Мариинской обители? Возможно, образ был доставлен туда весной 1916 года, когда настоятельница отмечала 25-летие своей православной жизни, и с тех пор оставался в местном храме. Могла найтись и другая причина, но в любом случае Великая княгиня не захотела расставаться с благословением царя, отправляясь в ссылку. И тот факт, что драгоценную икону не сумели обнаружить при всех досмотрах, говорит о почти постоянном её ношении под одеждой.
Приближалась полночь. Вереница повозок выехала за город и потянулась в сторону Нижне-Селимского рудника. Каждого узника везли в отдельном «коробке», рядом с каждым сидел сопровождающий. Ехали молча, в полной тишине предаваясь мыслям и воспоминаниям. Наступил праздник преподобного Сергия Радонежского, день, когда-то бывший для Великой княгини одним из самых радостных в году, день ангела её незабвенного супруга. Вспоминались ли ей в те последние минуты жизни прекрасные вечера в Ильинском, улыбка мужа, счастливые лица друзей? Представали ли в памяти их совместные с Сергеем паломничества, путешествия, чтения книг, задушевные беседы? Или все эти картины, как бередящие сердце, были надёжно укрыты за последующими событиями, стёрты, размыты? Нет, Сергей оставался с ней всегда. Она шла по завещанному им пути, верила и не страшилась. Ей встретилось столько светлых людей, открылось столько проявлений Божией Истины, досталось столько возможностей трудиться во благо ближнего! Она познала роскошь и блеск, пережила горе и отчаяние, обрела душевную стойкость и смогла осуществить самую заветную мечту — жить ради других. Что ожидает её впереди, какое новое испытание уготовил ей Господь, куда призовёт Он верную рабу, всегда готовую принять Его святую волю?
Внезапно экипажи остановились. Перевозимым, согласно придуманной легенде, заявили, что впереди разрушен мост и надо обойти его пешком. Чтобы предотвратить побег, каждому из арестованных завязали глаза. Направляемые конвоем шестеро мужчин и две женщины медленно двинулись в чащу. Они шли туда, где их ожидал конец Земного Пути. Туда, где, сливаясь с чернеющим лесом, уже распахнуло свои объятия встречавшее Небо.
НЕОКОНЧЕННЫЙ ЭПИЛОГ
Стук молотка заглушил церковные песнопения. В храме заколачивали восемь гробов — простых, деревянных, с железными футлярами, — заставлявших содрогнуться и вынуждавших поверить в невозможное. Восемь жертв безумного кровавого злодеяния провожал в последний путь весь Алапаевск. Сначала с ними простились в Екатерининской церкви, куда они ходили молиться, пока позволяли условия, потом с многолюдным крестным ходом тела перенесли в Троицкий собор, где совершилось отпевание. Народ не сдерживал рыданий. Князья, как называли их местные жители, почти у всех вызывали жалость, ещё находясь под арестом в Напольной школе. Сейчас, видя страшную их участь, к ним относились, как к мученикам.
Почти никто не поверил составленным чекистами и развешанным 18 июля по всему городу объявлениям о побеге заключённых. Сомневались в таковом и некоторые красноармейцы, поднятые в ту ужасную ночь по тревоге и брошенные на прочёсывание местности. Одновременно вокруг здания школы забегали какие-то люди, раздались выстрелы, во дворе разорвалась граната. Вся инсценировка должна была изобразить «нападение белогвардейских бандитов», которые «похитили» узников, а для большей убедительности постановщики подбросили труп накануне арестованного за воровство и расстрелянного крестьянина. О «побеге» доложили в Петроград и в Москву.
Но мистификация не помогла. 28 сентября в Алапаевск вошли части Сибирских войск адмирала А. В. Колчака. По вопросу об исчезновении Романовых было заведено уголовное дело, и в ходе следственных мероприятий тайна преступления раскрылась. 21 (8-го по старому стилю) октября из шахты «Межная» начали извлекать тела убитых, на четвёртый день, то есть 24 (11) октября, подняли тело Великой княгини Елизаветы Фёдоровны. Все данные осмотра и медицинских экспертиз говорили о том, что мученики погибли мгновенно; возле ямы их ударяли по голове очень тяжёлым предметом, а затем сбрасывали вниз. Шансов на выживание не было никаких. Великий князь Сергей Михайлович, видимо, сумел оказать сопротивление и был застрелен.
По распоряжению А. В. Колчака после отпевания 1 ноября (19 октября) невинные жертвы обрели покой в склепе, устроенном под южной стороной Свято-Троицкого собора, вход в который замуровали кирпичом. Однако полыхавшая повсюду Гражданская война быстро меняла положение вещей. В июле 1919 года Красная армия вновь подошла к Алапаевску, заставив генерал-лейтенанта М. К. Дитерихса, не желавшего оставлять княжеские останки на поругание, распорядиться о их немедленной эвакуации. Печальная миссия доверялась находившемуся тогда в городе после долгого укрывательства от репрессий игумену Серафиму Кузнецову. Так они встретились снова — Великая княгиня, просившая скитоначальника похоронить её по-христиански, и пермский священник, никогда не забывавший о её словах и всё-таки даже в самых страшных мыслях не предполагавший, что исполнять волю Елизаветы Фёдоровны придётся именно ему. Да ещё при таких чрезвычайных обстоятельствах... 14 июля отец Серафим в товарном вагоне вывез из Алапаевска восемь гробов, а буквально на следующий день в город вошли красные.
Скорбный маршрут пролегал в Читу. Добирались полтора месяца — с частыми остановками, при невыносимой жаре, при постоянном риске попасть в руки большевиков. Когда прибыли на место, гробы по указанию атамана Г. М. Семенова тайно перевезли в Покровский женский монастырь и спрятали под полом в одной из келий. В ней же поселился отец Серафим. Посетивший монастырь капитан П. Булыгин позднее вспоминал: «Я провёл много часов в его келье, и даже не раз ночевал там. Те ночи в монастырских кельях дали совершенно необычные переживания мирскому жителю. Я никогда не забуду тех старых, как мир, деревянных строений напротив соснового леса и тех голубых островков снега, залитых лунным светом на монастырском кладбище, с острыми тенями крестов и сосен... Однажды ночью я проснулся и обнаружил монаха, сидящего на краю своей постели. Он выглядел худым и измождённым в своей длинной белой рубахе и незаметно шептал: “Да, да, Ваше Высочество, вы совершенно правы...” Отец Серафим явно разговаривал с Великой княгиней Елизаветой. Это была жутковатая картина в тусклом свете единственной лампады, мерцавшей в углу перед иконой».
Белая армия продолжала отступать. Оставляя Сибирь, отдельные части перебирались в Китай, и генерал М. К. Дитерихс посчитал правильным перевезти туда же останки алапаевских мучеников. В апреле 1920 года через Харбин и Мугден отец Серафим доставил восемь гробов в китайскую столицу, где их с почестями похоронили на кладбище Русской Духовной миссии в двух километрах от Пекина. Была пятница Светлой седмицы. «Когда гробы с останками Царственных мучеников были внесены в церковь, — напишет позднее начальник Миссии архиепископ Иннокентий (Фигуровский), — и когда раздалось пение тропаря: “Да воскреснет Бог”, — настроение наше резко изменилось, и на душе стало радостно. Верилось, что Господь не допустит окончательной гибели России, и Россия вновь восстанет в прежнем величии и мощи, славя Воскресшего из мёртвых».
В кладбищенской церкви Серафима Саровского устроили специальный склеп, но и он не стал для Елизаветы Фёдоровны окончательным местом упокоения. Её сестра Виктория, убедившись в гибели дорогой Эллы, сочла пекинское пригородное кладбище совсем неподходящей территорией для могилы Великой княгини. Выполнить же волю Елизаветы, желавшей быть похороненной в Москве, в своей Марфо-Мариинской обители, было, разумеется, невозможно, и, поразмыслив, Виктория нашла самое оптимальное решение — Иерусалим. Он соединял всё — глубокую веру сестры и её подвижничество, включавшее заботу о Святой земле, присутствие членов Палестинского общества, которое недавно находилось под её руководством и которому можно было доверить её усыпальницу, прекрасную русскую церковь, посвящённую памяти её свекрови, российской императрицы и урождённой гессенской принцессы. Наконец, по итогам войны Иерусалим находился под английским мандатом, что устраняло политические сложности.