Дмитрий Гришин – Елизавета Федоровна (страница 51)
Бабушка гордилась Эллой и, что гораздо важнее, старалась её понять. Она единственная из всей европейской родни не только приняла, но и поддержала решение внучки о смене религии. Она всегда интересовалась жизнью Елизаветы в России, а та регулярно сообщала ей о своих новостях, неизменно подписываясь «ваша любящая», «ваша послушная», «ваша преданная». Не забывала и о подарках для бабушки. Как-то на Рождество отправила в тот же Осборн собственноручно расписанный веер. Иногда, очень редко, они встречались в Англии или в Германии на очередных семейных или государственных торжествах. В июне 1897 года увиделись на «бриллиантовом» юбилее царствования Виктории. Бабушка сияла в своём величии!
В день похорон Царская семья присутствовала на молебне в местной англиканской церкви. Внучки покойной, Элла и Аликс, были в чёрном. В самой Англии родня, провожавшая королеву в последний путь, согласно её воле, оделась во всё белое. Переворачивалась страница истории. Англия прощалась с королевой-символом, Европа с целой эпохой, а Елизавета Фёдоровна с последним из того, что связывало её с прошлой жизнью.
Петербургу же не было никакого дела ни до скорби англичан, ни до переживаний Великой княгини Елизаветы. Началась Масленица, и столица Империи с головой окунулась в веселье. Сплошной чередой пошли маскарады, балы, спектакли. Открылись новые экспозиции, прогремел творческий юбилей балетмейстера М. Петипа, стартовали бенефисы знаменитых артистов. Императрица Мария Фёдоровна впервые за семь лет вдовства выехала в театр, после чего стала посещать почти все представления в Мариинке, словно желая наверстать упущенное. Избежать развлечений большого света не представлялось возможным — от Сергея Александровича и Елизаветы Фёдоровны ждали участия в праздничном круговороте, в итоге вынудив посетить несколько выставок (включая вернисаж «Мира искусства»). О танцах, разумеется, речь не шла, да они уже и так перестали радовать. Ровно год назад Великая княгиня признавалась в письме императрице Марии: «О, если бы ты знала, как нам грустно на этих балах, на которых мы последний раз танцевали (в Петербурге.
Некоторое утешение принесло возвращение из Лондона брата, Эрнста Людвига. С собой он привёз шестилетнюю дочку, чем вызвал, прежде всего, восторг у детей императора. Маленькая Елизавета, получившая имя в честь своей прекрасной тёти и крёстной, была очаровательным созданием. Резвая, весёлая, обаятельная, она вызывала у Великой княгини нежную улыбку и чувство радости за дорогого Эрни, души не чаявшего в своём единственном ребёнке. Но кто бы мог подумать, что этот лучик света угаснет всего через два года! И так внезапно, так непостижимо... Гостившая у Царской семьи на территории Польши девочка внезапно почувствует себя плохо, проболеет три дня и умрёт на глазах у потрясённого отца. Злой рок вновь ударит по Гессенскому Дому сближением счастья и беды — в последний раз Елизавета Фёдоровна увидит несчастную малышку всего за месяц до трагедии, когда приедет в Дармштадт на свадьбу другой племянницы, Алисы Баттенберг.
Раздавленному горем брату Великая княгиня напишет проникновенное письмо, в котором попытается сказать, что досылаемые людям тяжёлые испытания и потери укрепляют их на жизненном пути и духовно возвышают: «Я знаю, что твоя настоящая христианская вера и спокойствие дают тебе силы, которые никакие слова сочувствия не могут дать. Но всё же я хотела бы быть в том доме, где и ты, чтобы помочь тебе хоть немного в каждодневных заботах... Я была помилована от тех ужасных моральных переживаний, которые вошли, увы, в твою жизнь. Несмотря на это, основа в наших характерах — сходная. Но ты стоишь на высшей ступени лестницы в небо, а я всё ещё ниже тебя. Я так сильно стараюсь подняться вверх, но, кажется, всегда скольжу вниз опять». Это будет сказано за пятнадцать месяцев до собственного страшного горя, за шаг до новых крутых ступеней, что поведут Елизавету Фёдоровну ввысь.
Тем временем среди насущных проблем, требовавших внимания московского генерал-губернатора, оказалось студенческое движение. Вопрос зрел давно, с появления нового Университетского устава 1884 года, ограничившего автономию в высшей школе. Николай Павлович Боголепов, ректор Московского университета, а затем попечитель Московского учебного округа, активно поддерживал просветительскую политику, сложившуюся при Александре III. Продолжит он этот курс и на посту министра народного просвещения, дополнив его идеей «Сердечного попечения о студентах». Но страсти в молодёжной среде разгорались нешуточные, и Сергею Александровичу трижды пришлось принимать меры, когда пьянящее чувство вседозволенности охватывало московские вузы. Каждый раз либералы выражали подстрекательское сочувствие молодёжи, революционные агитаторы толкали её в политику, но самое печальное состояло в том, что в правительственных кругах находились сторонники компромисса. Узнав об этом в самый разгар беспорядков 1899 года, Сергей Александрович испытал подобие шока: разве трудно понять, что уступки во время волнений ведут лишь к осложнению ситуации, а сокрытие истинного положения дел от Государя вообще недопустимо? Безрезультатно прождав целый месяц хоть каких-нибудь указаний, генерал-губернатор самостоятельно взялся восстанавливать порядок в Москве. Аккуратно и в то же время твёрдо.
В те тревожные дни Елизавета Фёдоровна не находила себе места. Видя, как переживает дорогой Сергей, она всячески старалась ему помочь — поддержать, успокоить, приободрить. В её голове никак не укладывалась картина происходящего — студенты всегда казались ей благонадёжными, безобидными и симпатичными. Великий князь заботился о их нуждах и когда вместе с женой приезжал на ежегодные университетские акты 12 января (в знаменитый Татьянин день), учащиеся одаривали Елизавету Фёдоровну массой букетов. Затем, по сложившейся традиции, каждый просил у Великой княгини цветок на память и на удачу в экзаменах, так что в конце праздника она оставалась почти с пустыми руками. Что же с ними произошло? Кто их использует и почему бездействует верховная власть? Наконец в один из дней Елизавета решительно взялась за послание Государю. Зная, что серьёзно рискует, поскольку супруг категорически запрещал ей вмешиваться в политику, она, обрисовав (конечно, со слов мужа) те ошибки, что допустило правительство, предостерегала племянника от излишнего доверия царедворцам: «Ты так чист и добр, и не веришь, что кто-то посмеет извлечь выгоду из этой ситуации, но увы! мир так испорчен». Николай II с благодарностью ответил «тете Элле», а вскоре отдельно поблагодарил и «дядю Сергея» — за правильный взгляд, за твёрдость и за преподанный урок. Через несколько месяцев на открытии нового университетского общежития Великокняжеская чета по просьбе студентов сфотографируется в окружении радостной молодёжи.
Но это было лишь началом. С наступлением XX века над Россией вновь стали сгущаться тучи. Медленно, но верно на страну надвигалась грозная опасность, предчувствие которой всё чаще вызывало у Сергея Александровича тяжёлые думы. С горечью в сердце наблюдал он, как разваливается государственный механизм, падает авторитет власти и накаляется политическая обстановка. В первый же год столетия вновь заявил о себе террор. Изгнанная, казалось, раз и навсегда ещё двадцать лет назад кровавая бесовщина явилась теперь в облике эсеровских боевиков и готовилась разгуляться в полную силу. 14 февраля 1901 года в Петербурге террорист-одиночка смертельно ранил министра народного просвещения Н. П. Боголепова. Потрясённый произошедшим, Великий князь поделился размышлениями с братом Павлом: «Нет сильной направляющей воли, как было у Саши (Александра III. —
Одновременно в Москве поднялась новая, ещё более мощная волна студенческих беспорядков, вызвавшая ответные меры полиции. Обстановка накалялась. «Веяния нехорошие, — сообщал Сергей Александрович императору, — проявления прямо революционные — нужно называть вещи их именами, без иллюзий. Время, напоминающее мне скверные времена моей молодости! Твёрдо, круто, смело нужно вести дела, чтобы не скользить дальше по наклонной плоскости». Однако в петербургских кабинетах на дело смотрели иначе, что едва не привело к добровольной отставке московского генерал-губернатора. Когда же всё-таки ему удалось пресечь волнения, в столице случился новый теракт, жертвой которого стал министр внутренних дел Д. С. Сипягин. Этот милый, добрый, глубоко верующий человек был очень симпатичен Николаю II и Сергею Александровичу, высоко ценившим его за твёрдость убеждений и искреннюю преданность. Терять таких людей всегда тяжело. Но причинённая утратой боль могла оказаться для Великого князя ещё большей, ибо, вполне вероятно, до него дошли подробности убийства. Оказалось, что переодетый в военную форму боевик вошёл в здание Государственного совета под видом... адъютанта московского генерал-губернатора! Там, подойдя к Сипягину, он сказал: «Срочный пакет от Его Высочества», — и когда министр протянул руку за конвертом, террорист выхватил револьвер и произвёл выстрел. Жестоко, коварно, цинично...