Дмитрий Гришин – Елизавета Федоровна (страница 32)
Невозможно найти в московской жизни такого вопроса, на который Великий князь не обратил бы внимания. Строительство, благоустройство, санитарная обстановка, водоснабжение, транспорт, электрификация, общественный порядок... Перемены к лучшему не заставили себя ждать. Причём столь разительные, что вызывали удивление. «Видел моего товарища Нарышкина, — писал состоящий при Великом князе полковник М. П. Степанов, — он был в Москве и очарован превращением Москвы в такой чистый и цивилизованный город. Он говорит, что много слышал о переменах там, но что виденное превзошло его ожидания: он исколесил всю Москву и везде нашёл чистоту, порядок, благоустройство и чудные новые здания».
Однако прежде всего Сергей Александрович видел древнюю столицу истинным сердцем России, неустанно трудясь над превращением её в образец, в неприступную твердыню всего русского и православного, в надёжную опору власти и порядка, в центр науки и культуры. Он активно сотрудничал с духовенством, поддерживал инициативы учёных, помогал художникам и артистам. Большое внимание генерал-губернатор уделял вопросам просвещения, духовно-нравственного воспитания, борьбе с общественными пороками. Руководя Императорским Историческим музеем (ныне Государственный исторический музей), Великий князь содействовал улучшению его материального положения, пополнению коллекции и превращению в крупный научно-просветительский центр, где стали проводиться конгрессы, общественные съезды, художественные выставки и познавательные лекции. Возглавив Комитет по устройству Музея изящных искусств им. Александра III (ныне ГМ ИИ им. А. С. Пушкина), он будет стремиться превратить задуманное учреждение в собрание мирового уровня. Историческое же прошлое самой Москвы Сергею Александровичу было крайне дорого, и потому в поле его зрения всегда оставались вопросы о сохранении её памятников, о реставрационных и археологических работах.
Огромное внимание уделялось социальным задачам. Они включали заботы о детских приютах, о бедных и престарелых, о семьях осуждённых... С 1893 года, когда до Москвы докатилась эпидемия холеры, под попечением Великого князя находился район Хитрова рынка, или знаменитая «Хитровка» — грязные трущобы с ночлежками и с самой подозрительной публикой от криминальных элементов до опустившихся бродяг. В этом мрачном месте, куда рисковал заглянуть не всякий городовой, он побывает не единожды и будет регулярно выделять личные средства на содержание там дешёвых столовых.
Так о существовании «московского дна» узнает Елизавета Фёдоровна. Узнает и о других насущных проблемах Первопрестольной, требующих срочного решения. Оставаться в стороне она, конечно, не сможет. Супруг возглавлял или патронировал множество общественных организаций, стремившихся помочь нуждающимся, и уже летом 1891 года в названии одного из них (Московского приюта для добровольно следующих в Сибирь семейств ссыльных) появляются слова «Сергиево-Елизаветинское». Через некоторое время оба они посетят это учреждение, осмотрев и саму тюрьму вместе с её больницей. Перед Великой княгиней места заключения с их тяжёлой реальностью представали впервые, Сергею Александровичу тюрьмы показывали ещё в детстве, во время обучения, но и он был вынужден признаться: «Вчера были в тюремном приюте, который носит наши имена, и в самой тюрьме; обошли всех и всё. Какое гнетущее впечатление производит звук кандалов!»
Важную часть в обязанностях генерал-губернатора составляли протокольные мероприятия, дополнявшиеся светскими обычаями и традициями. Следовало принимать представлявшихся людей, делать визиты, участвовать в праздниках. «Нас рвут на клочки буквально, — жаловался Сергей младшему брату, — то открывать какой-нибудь съезд, то посетить благотворительный базар, то праздновать 25-летие или 50-л. какой-нибудь школы, то быть на выставке кустарных изделий, то открытие школы ремесленно-художественной, то выставку старинных картин и вещей et ainsi de suite (и так далее. —
Порой приходилось идти наперекор личным желаниям, настроениям или обстоятельствам — когда в начале 1893 года потребовалось ехать на большой бал по случаю избрания нового предводителя дворянства, в доме Великого князя продолжали соблюдать траур по Людвигу Гессенскому, и Елизавета Фёдоровна оставалась в чёрном. Тем не менее долг службы требовал от генерал-губернатора присутствия на празднике, что рассматривалось московской знатью ещё и как знак уважения. Вопрос — придёт или нет — заинтриговал собравшихся в Колонном зале Благородного собрания. Но вот объявили о прибытии Великокняжеской четы, все взоры устремились к дверям, и в следующий миг раздался одобрительный гул — Елизавета Фёдоровна появилась в белоснежном платье!
Рассказывая о том визите бабушке, Великая княгиня надеялась на понимание: «Все были так тронуты. Они не ожидали, что я приеду. Так как это было не развлечение, но простая вежливость... я уверена, что Вы тоже согласитесь, что я исполнила свой долг, поехав туда. Я была вся в белом, но в других случаях, на наших приёмах, конечно, я в чёрном. Это было первый раз, что мы появились на таком приёме, и люди здесь суеверны относительно чёрного цвета».
В середине зимы жизнь Первопрестольной вообще становилась сплошным праздником. И неудивительно: со встречи Рождества Христова и наступающего следом Нового года начиналась череда гуляний и увеселений московской публики. В круговороте всеобщего веселья одно развлечение сменялось другим. Что и говорить — Святки! Не успеешь оглянуться, как на дворе уже Масленица с её катаниями, ярмарками, балаганами.
В январе дворянская Москва открывала светский сезон и окуналась в поток бесконечных балов: больших, благотворительных, костюмированных... В большой моде оказались «пудреные», на которых дамам следовало появляться с причёсками в стиле XVIII века, что очень шло Елизавете Фёдоровне и потому нравилось её мужу. Но, конечно, гвоздём сезона считались балы генерал-губернаторские. Получить в такие дни приглашение во дворец на Тверской или в Нескучном — заветная мечта многих аристократов, генералов и крупных чиновников. Оставшихся без желанного билета охватывала досада, а счастливых обладателей такового — лихорадочная суета. Ещё бы: праздники у руководящего краем царского брата были для Москвы фактически придворными, неписаные правила требовали от гостей появляться на них в полном блеске, к тому же дамам следовало учитывать не только нюансы моды, но и вкусы Августейшей хозяйки.
Сама Елизавета Фёдоровна, принимавшая активное участие в подготовке бала, согласовывала все основные детали с Сергеем Александровичем. Он же окончательно одобрял туалет супруги и подбирал к нему драгоценности. В них Великий князь разбирался превосходно и слыл, как мы уже отмечали, тонким ценителем ювелирного искусства. Чувство гармонии не подводило его даже в том случае, когда дело касалось большого количества украшений. На одном из праздников Елизавета, словно сказочная фея, появится в платье, обильно расшитом бриллиантовыми звёздами, и с такими же звёздами в причёске. Фурор будет полный — восхищенные гости надолго запомнят эту ослепительную красоту, представленную так изящно и так эффектно. Но больше всего Сергею нравилось, когда жена надевала драгоценности его дорогой Мама. На первом месте здесь стояла изумрудная парюра Марии Александровны, состоявшая из диадемы работы ювелирного дома «Болин», большого ожерелья, серёг и крупной броши. Подарив эти вещи супруге, Великий князь, возможно, в очередной раз попытался воскресить перед глазами незабвенный образ матери, хотя и просто видеть Елизавету в столь роскошном уборе ему было очень приятно. Чего стоила одна лишь бриллиантовая диадема с семью огромными изумрудами «кабошон» — недаром ей предстояло стать гордостью двух королев, позднее владевших этим редким сокровищем. Иногда вынутые из неё самоцветы вставлялись в более скромный кокошник придворного наряда Великой княгини. Для этого туалета Сергей Александрович закажет другое изумрудное колье — повторяться его жена не должна.
Вежливо улыбаясь, хозяева встречали гостей. Великий князь обычно надевал парадный мундир: золотые эполеты с царскими вензелями под короной, аксельбанты, голубая Андреевская лента и соответствующая звезда. Иногда предпочтение отдавалось гусарской форме. Общее внимание сразу привлекал новый наряд Великой княгини, и дамы старались запомнить его детали, чтобы затем в подробностях описать петербургским или провинциальным подругам и восхитительное платье, и ожерелье из крупных рубинов, и алмазную диадему с подвеской.
В самом начале Сергей Александрович подзывал кого-то из адъютантов и напоминал о необходимости следить за поведением некоторых кавалеров, «известных своей нескромностью», — публика, особенно штатская, приезжала самая разная, и следовало оградить хозяйку бала от их «развязной учтивости». Впрочем, это предупреждение напрасно — Великокняжеская чета при всей своей любезности выглядела настолько царственной, что даже аристократы не решались заговорить с ней первыми. «Их Высочества — Сергей Александрович и его супруга — вызывали всеобщее внимание, — вспоминал один из очевидцев. — Высокие, восхитительно красивые, словно выточенные из слоновой кости. Я сравнивал их с шахматными фигурами, отбросившими положенные законы передвижения, — они пересекали залу в разных направлениях, иногда меняя линию внезапно, своевольно. Они ни к кому не примыкали. Напротив, к ним стремились, но будто разбивались о невидимую преграду, ещё не приблизившись вплотную. Ах, как они были хороши!»