Дмитрий Гришин – Елизавета Федоровна (страница 25)
Племянница Сергея и Елизаветы, королева Румынии Мария всегда восхищалась тётей: «Красота её поразила меня, как дивное откровение. Её очарование было, что называется, ангельского типа. Глаза, рот, улыбка, руки, взор, манера говорить были невыразимы, почти до слёз изящны. Глядя на неё, хотелось воскликнуть вместе с Гейне:
Другая племянница, Великая княгиня Мария Павловна, много лет прожившая в семье Сергея Александровича и Елизаветы Фёдоровны, вспоминала: «Тётя Элла была... одной из самых красивых женщин, каких я когда-либо видела в жизни. Она была высокой и хрупкой блондинкой с очень правильными и тонкими чертами лица. У неё были серо-голубые глаза, на одном из которых было коричневое пятнышко, и это производило необычайный эффект».
Своё впечатление о прекрасной родственнице оставил и откровенно завидовавший браку Сергея Великий князь Александр Михайлович: «Редкая красота, замечательный ум, тонкий юмор, ангельское терпение, благородное сердце — таковы были добродетели этой удивительной женщины». Красоту, как видим, он всё-таки ставит на первое место. А вот свидетельство совсем, можно сказать, стороннего наблюдателя, государственного секретаря Александра Половцева: «Великая княгиня Елизавета Фёдоровна была прелестна, восхитительна, обаятельна, исполнена такта и грации, отуманена каким-то облаком нравственного света, как всегда, любезна со всяким, и притом не выработанною любезностью, а выражением доброго, снисходительного человеческого чувства». В этой характеристике всё взаимосвязано, всё неразрывно и гармонично, а самое неопределённое выражение про «облако нравственного света» оказывается самым главным, существенным, ключевым. Тем, что не могло передать ни одно изображение.
В 1888 году, возвращаясь из паломничества в Иерусалим, Сергей Александрович остановился вместе с супругой в родном для неё Дармштадте, откуда сообщил брату Павлу: «Увы, Каульбах не может писать портрета жены, ибо мы остаёмся слишком мало времени для этого — досадно». Заказ, вероятно, был заранее запланирован, но краткость визита не позволила его исполнить. Сама же идея понятна. Потомственный живописец Фридрих Август Каульбах был не только популярным автором женских портретов в стиле французского романтизма, но и являлся одним из любимых художников Елизаветы Фёдоровны. Задуманное удастся осуществить спустя четыре года. В том же Дармштадте художник напишет большой парадный портрет Великой княгини, и Сергей Александрович высоко оценит работу — «он очень хорош, по-моему, немножко идеализирован, и поэтому сходство немножко страдает, хотя, по-моему, прелестен».
На картине Елизавета Фёдоровна изображена в полный рост. Она стоит на террасе, застеленной ковром, рядом с креслом, на котором лежит меховая накидка. Великая княгиня одета в светлое жёлтое платье с поясом и шлейфом, на её груди жемчужное ожерелье, на голове зубчатая диадема с жемчужинами. Правой рукой Елизавета касается накидки, в левой держит розу. Фоном служит открывающийся с террасы вид на парк. В марте 1893 года полотно доставят в Москву, и Великий князь разместит его в большом бальном зале генерал-губернаторского дворца. А в своём рабочем кабинете он вывесит погрудный вариант того же портрета, расположив его рядом с изображением матери, императрицы Марии Александровны. Красноречивый жест...
Каульбах ещё неоднократно обратится к образу Елизаветы Фёдоровны. В начале 1900-х годов он напишет, пожалуй, самый знаменитый её портрет, созданный в романтическом «средневековом» стиле и, как принято считать, изображающий Великую княгиню в облике святой Елизаветы Тюрингской. Той, которую она почитала с раннего детства и милосердие которой продолжало для неё оставаться вдохновляющим примером служения ближним.
Около того же времени появились два портрета, по-разному представляющие Елизавету Фёдоровну. Несколько вычурная работа Бенджамина Констана, написанная в Париже в 1903 году. Её заказала вдова Сергея Михайловича Третьякова для европейского зала Третьяковской галереи. Этот во многом дежурный портрет не говорит зрителю ни о чём. Полотно же Виктора Карловича Штемберга 1901 года получилось очень выразительным. Камерное по задумке и средних размеров, оно тем не менее создаёт некоторое ощущение парадности. Профильное поколенное изображение выполнено на тёмном фоне, эффектно и даже несколько театрально направленный свет выхватывает фигуру из полумрака, сразу приковывая к ней внимание. Серебристое сияние и нежно-розовое платье, написанное в близкой к импрессионизму технике, неожиданно удачно сочетаются со строгой композицией и свойственной академизму чёткостью рисунка.
Изучение истории этого портрета, который, как и некоторые другие изображения Елизаветы Фёдоровны, до недавнего времени путали с изображением её сестры Александры, привело нас к неожиданному открытию. Оказалось, что он заказан самой Великой княгиней и предназначался в подарок её мужу. Скорее всего, портрет готовился к очередной годовщине их свадьбы, и тогда понятнее, осмысленнее становятся и простота композиции, и нежные тона картины, и уверенное спокойствие Елизаветы вместе с одухотворённым выражением её лица, и озаряющее фигуру сияние, и украшающее Великую княгиню бриллиантовое колье — подарок любимого Сержа. Словом, перед нами ещё одно свидетельство глубоких чувств, которые питала Елизавета к своему супругу. Той любви, что приумножала и ещё ярче подчёркивала её природную красоту.
Даже в горе она оставалась по-своему очаровательной, словно ангел, посланный в утешение. Мария Румынская вспоминала о днях после кончины Великой княгини Александры Георгиевны: «Мы гостили у Эллы-красавицы, и это было совершенно чудесно. В глубоком трауре она казалась ещё прекрасней, и наши чувства к ней дошли до степени восторженного благоговения. Она была едва ли не слишком хороша, чтобы это было правдой. Ближайшая подруга Аликс, она тяжело переживала утрату, но на её долю выпало заботиться о сиротах...»
Елизавета постоянно приковывала к себе внимание окружающих. Взрослые восхищались ею, а детям она представлялась каким-то сказочным созданием. В воспоминаниях графини В. Клейнмихель есть примечательный эпизод из своего детства: «Однажды, бегая с Никсом по саду, вылезая из-под кустов, мы оба остолбенели, так как перед нашими глазами появилось неземной красоты существо в белом воздушном платье и белой шляпе, с двумя очень высокими красивыми офицерами... “Кто вы такие?” — спросили нас незнакомцы. Мы ответили: “Клейнмихели”. — “Вот как удачно. Мы ищем вашу мама и заблудились...” Неземное существо взяло Никса за руку, а я пошла рядом». Елизавета Фёдоровна (а это, разумеется, была она) буквально заворожила ребятишек, и особенно мальчика, который, забыв всё на свете, через некоторое время не ответил даже на прощальные слова императрицы. Мария Фёдоровна, продолжает мемуаристка, «поцеловала его в его кудрявую голову и спросила, куда он смотрит и что с ним сегодня. Мы хором ответили: “На Великую княгиню Елизавету Фёдоровну, Ваше Величество”. Она рассмеялась и сказала: “Тогда я понимаю, я ей скажу...”».
Воздушный, едва уловимый образ Елизаветы попытался запечатлеть в своих работах знаменитый скульптор Павел Трубецкой. В мае 1898 года он трудился над небольшим мраморным изваянием Великой княгини, позировавшей ему два раза в день, и постоянно что-то исправлял или менял. Вдохновлённый красотой модели, Трубецкой одновременно исполнил и живописный портрет Елизаветы, применив технику пастели. «Похожий и талантливо сделанный», — отметила Великая княгиня. Художник изобразил её в профиль, в лёгком голубом платье, обнажающем плечи, и с белой, напоминающей облако накидкой. Свойственный автору импрессионизм позволил передать хотя бы частицу той волшебной ауры, что окружала Елизавету Фёдоровну, того поистине неземного света, который излучал весь её облик.
Она выделялась в любом обществе, в любой обстановке. И запоминалась раз и навсегда. «Я так и вижу её такой... — вспоминал бывший французский посол в России М. Палеолог, — высокой, строгой, со светлыми глубокими и наивными глазами, с нежным ртом, мягкими чертами лица, прямым и тонким носом, с гармоническими и чистыми очертаниями фигуры, с чарующим ритмом походки и движений. В её разговоре угадывался прелестный женский ум — естественный, серьёзный и полный скрытой доброты». Примерно в то же время с уже овдовевшей Елизаветой Фёдоровной познакомился художник М. В. Нестеров. «Великая княгиня, — признается он, — с первых же слов очаровала меня своим прекрасным, ясным лицом, простотой, оживлённостью... Речь Великой княгини была живая, горячая, нередко с юмором. У неё были любимые словечки, одно из них — “мало-помалу” — я слышал часто. Говорила Великая княгиня с английским акцентом и почти свободно. Беседы с Великой княгиней оставляли во мне впечатление большой душевной чистоты, терпимости. Нередко она была в каком-то радостном светлом настроении. Когда она шутила, глаза её искрились, обычно бледное лицо её покрывалось лёгким румянцем».