Дмитрий Гришин – Елизавета Федоровна (страница 24)
Только одно обстоятельство помогло взять себя в руки: новорождённому мальчику, задержавшему отъезд из имения, требовался особый уход. Слабый, недоношенный младенец стал центром внимания, смыслом продолжающейся жизни. Все заботы о малыше Сергей взял на себя, и нежные отцовские чувства вдруг раскрылись в его душе, не знавшей ранее этого счастья. Самые важные процедуры он не доверял никому. Когда врачи прописали мальчику тёплые бульонные ванны, Великий князь сам купал в них племянника, предварительно измерив температуру жидкости.
29 октября младенца крестили и нарекли именем Дмитрий. Восприемницей стала, конечно, тётя Элла. Решено, что в ближайшее время малыш и его сестра будут жить в семье Сергея Александровича и Елизаветы Фёдоровны — так лучше для всех. В московском доме генерал-губернатора срочно приготовили детские комнаты: для Марии — на втором этаже, для Дмитрия — на четвёртом. Трогательные создания принесли с собой новые, незнакомые, но такие приятные хлопоты.
Однако беда, как известно, не приходит одна. Через шесть месяцев после кончины Аликс в Москве получили известие о тяжёлом состоянии Людвига Гессенского. Он перенёс инсульт, и Елизавета с мужем немедленно отправились в Дармштадт, где едва успели проститься с умирающим герцогом. Какое-то время казалось, что больному лучше, он узнал дочь и зятя, приподнялся, протянув руку, хотя и не мог говорить. Но через три дня его состояние резко ухудшилось, и 1 марта в третьем часу ночи отец Елизаветы Фёдоровны тихо скончался.
Теперь она осталась круглой сиротой. Навсегда ушли в прошлое былые годы семейного благополучия, родительского тепла, прежних радостей и печалей. Отчий дом лишился хозяина, а брат и младшие сёстры потеряли главную опору. Элла же простилась не только с отцом, она окончательно расставалась с тем прежним миром, где росла и воспитывалась, где получила первые представления об окружающей жизни, где всегда ощущала любовь и где предавалась мечтам. Этот мир исчез в тот же календарный день, что ровно одиннадцать лет назад сделал сиротой и Сергея, и, возможно, столь знаковое совпадение в очередной раз говорило о тесной связи их судеб, о взаимном предназначении. Но в те дни Елизавета больше размышляла о том, что отец так и не понял её духовного выбора, не благословив переход в православие. Горько и печально...
Великого герцога похоронили в парке Розенхёэ, рядом с женой Алисой. Сергей Александрович сразу после этого уехал в Москву, где было много дел, а Елизавета Фёдоровна ещё на несколько дней осталась, чтобы полностью прийти в себя, а также успокоить всех близких, и особенно сестру Алики, которую теперь чаще называли Аликс. «Бедняжечка Аликс, — писала Великая княгиня императрице Марии, — совсем убита горем, и я не уезжаю в основном из-за неё, а то она останется совсем одна... Все вели себя спокойно и мужественно, но сердце разрывается от их отчаяния. Ты знаешь, как мы все любили папа, что это было за прекрасное, благородное, любящее сердце».
Подольше остаться и поговорить с младшей сестрой заставляла ещё одна причина, о которой Елизавета ни словом не обмолвилась. Это была их личная тайна, известная только четверым посвящённым. Тайна важная и судьбоносная.
Подведомственный край встретил Сергея Александровича не только почестями. На плечи нового руководителя сразу легла большая проблема — неурожай в Центральной России обернулся голодом, и в Москве уже летом 1891 года начались хлебные спекуляции. Немедленно предприняв шаги по их пресечению, Великий князь продолжил контролировать ситуацию, а осенью, когда положение ухудшилось, создал Комитет по сбору пожертвований в пользу пострадавших от неурожая. Его адъютанты отправились в охваченные голодом районы, чтобы проследить за распределением благотворительных средств, а председательство в Комитете взяла на себя Елизавета Фёдоровна, ещё раньше включившаяся в столь важное дело.
Заседания организации проходили еженедельно. Средства в основном поступали от частных лиц, а дополнительным источником стали благотворительные концерты, выставки и базары. Комитет занимался закупкой, доставкой и распределением продовольствия, заготовкой сена и дров, отправкой одежды и обуви, организацией бесплатных столовых, помощью матерям с грудными детьми. Великая княгиня учредила за счёт личных средств ещё и Дамский комитет со складом для сбора пожертвований, куда помимо денег, вещей и продуктов принимались пошивочные материалы, используемые в специальной мастерской.
В декабре 1891 года Дамский комитет устроил благотворительный базар, разместившийся в фойе Императорского Большого театра. Ничего подобного Москва раньше не видела. Публику встречал оркестр лейб-гвардии Преображенского полка, и во всех залах, один из которых превратился в зимний сад, на столах и горках были выставлены для продажи всевозможные красивые предметы — от рукоделий женских монастырей до китайского фарфора и картин известных художников. Великий князь проводил на базаре многие часы, а Елизавета Фёдоровна, как главная устроительница, трудилась на нём ежедневно от открытия до закрытия. «На стол жены сыпались целые капиталы, — сообщал Сергей Александрович младшему брату, — но купцы умоляли, чтобы жена сама им передавала бы вещи, ими купленные». За пять дней мероприятие посетило тринадцать тысяч человек, а денежный сбор составил колоссальную сумму в 90 тысяч рублей.
К сентябрю следующего года Комитет собрал в общей сложности более миллиона рублей. Это было огромным достижением, а главный результат работы, реальная помощь людям во время бедствия, являлся просто неоценимым. Для Великой же княгини вся проведённая работа стала первым масштабным благотворительным делом. Во многом самостоятельным и очень ответственным. Справившись с трудной задачей, она уже никогда не свернёт с пути благодеяний. С главного пути её жизни.
Французский художник Франсуа Фламенг изрядно потешил всех обитателей усадьбы. Вот уже несколько дней он жил в Ильинском и никак не мог понять, почему столь важная персона — брат императора и руководитель огромной территории — обитает в таком скромном имении. Даже один из его адъютантов, то есть простой подчинённый, князь Феликс Юсупов, живущий в соседнем Архангельском, окружён почти версальской роскошью — дивный парк, дворец, наполненный шедеврами искусства, домашний театр.
Фламенг приехал по приглашению Великого князя Сергея Александровича, чтобы написать портрет его жены. Решили, что изображение будет выполнено в стиле ампир, которому художник мог так удачно подражать, и Елизавета Фёдоровна предстанет в соответствующем бальном платье, которое ей очень нравилось. Пять месяцев назад она танцевала в этом стилизованном под наполеоновскую эпоху наряде на костюмированном балу у Надежды Веригиной, а затем в нём же сфотографировалась. В середине июня 1894 года художник приступил к работе, но вскоре был вынужден прерваться — Великая княгиня простудилась, так что продолжать сеансы было невозможно. Заканчивался портрет уже в Москве, и вместе с загородным пейзажем на нём запечатлелись предметы мебели и даже паркет московского дома генерал-губернатора.
Произведение Фламенга было далеко не первым и не последним портретом Елизаветы Фёдоровны. Если не считать её детских изображений, миниатюр и рисунков, то после группового портрета семьи Людвига Гессенского кисти Генриха фон Ангели 1879 года, где Элла представлена рядом с родителями, сестрой Аликс и братом Эрни, живописный перечень откроет полотно немецкого художника Карла Рудольфа Зона. Заказанное Сергеем Александровичем в Германии на следующий после свадьбы, 1885 год, оно являет юную Великую княгиню стоящей в саду и держащей в руках цветущую ветвь яблони. Неизвестно, остался ли супруг доволен этой работой, но той же осенью он поручает подобный заказ Александру Петровичу Соколову, известному акварелисту и мастеру женских портретов.
Об этой задумке Елизавета подробно рассказала в письме бабушке-королеве: «Мой портрет начали писать, и я думаю, что он будет очень удачный. Сергей и я надеемся, что он Вам понравится, и мы пошлём его Вам, как подарок к Рождеству и ко дню Рождения. Возможно, что Вам будет интересно знать, как меня пишут — платье из очень бледно-розового газа, много кружев, немного открытое так, чтобы видна была шея, и рукава не очень длинные. Я держу открытый зонтик в одной руке и в другой — большую белую соломенную шляпу с цветами, перевязанную розовой лентой. Всё выглядит так, как будто я гуляла в саду». Снова сад, снова природа, с естеством и великолепием которой так созвучна, так гармонична красота Елизаветы. Однако уловить и тем более передать с помощью красок удивительное очарование Великой княгини было не так-то просто. Соколову пришлось немало поработать над портретом, а вслед за ним трудность задачи признают и другие художники.
Акварель, масло, темпера... Что лучше позволит запечатлеть эту ускользающую красоту, что удачнее донесёт до зрителя это неповторимое обаяние? Лёгкие воздушные наброски, сложные парадные композиции, «мечтательные» романтические сцены, шикарный ампир, тонкий импрессионизм... Живописцы перепробовали почти все мыслимые варианты, порой приходя в отчаяние от невозможности добиться полного сходства с оригиналом. Вспомним ещё раз впечатление Великого князя Константина: «Как сон, как мечта»...