Дмитрий Григорьев – "Саримайз""Шторм и Гибель Народов" (страница 2)

На улице светало. Серый рассвет медленно заливал портовый квартал, делая его ещё более унылым и безнадёжным.

Но Слим больше не видел безнадёжности.

Он видел цель.

И он знал: чтобы добраться до верха, нужно сначала стать тем, кого боятся. Не просто вором. А тем, кто может пройти сквозь любую стену, любую охрану, любую защиту.

Невидимкой.

Дома их ждала Мира. Она сидела в подполе, забившись в угол, и, когда Слим открыл крышку, бросилась к нему, обхватила за шею и заплакала в голос.

— Где мама? Где папа? — всхлипывала она.

— Их больше нет, — сказал Слим, обнимая сестру. Он не стал врать. Ложь была бы хуже. — Но у них есть мы. И мы справимся.

Мира плакала долго. Слим сидел рядом, гладил её по голове и смотрел в окно, за которым серый свет сменялся утренними сумерками.

Остров Шторм начинал свой день.

Но для Слима этот день стал последним днём его детства.

А завтра начиналась совсем другая жизнь.

Та, в которой он станет тем, кого будут бояться и уважать даже в «Петле».

Та, в которой он даст клятву — и сдержит её, чего бы это ни стоило.

Глава 2.

Закон выживания

Остров Шторм не был похож на другие острова Саримайза.

Там, на юге, где вращался вокруг планеты Хамфа, а на севере уже начала наступать ледяная тьма, другие клочки суши жили по своим законам. На Сечере, говорят, был порядок — детективы, департамент, какие-то правила. На Торне — сплошные фермы и торговля скотом. На Криге — шахты и только шахты, даже города нормального нет.

Шторм был другим.

Здесь не было департамента. Не было детективов. Не было даже намёка на то, что кто-то сверху может защитить слабого или наказать сильного. Единственный закон, который здесь признавали — закон силы, денег и связей. А чаще всего — все три сразу.

Штормом правили воры.

Не мелкими карманниками и налетчиками на лавки — те были всего лишь пешками, расходным материалом. Настоящая власть принадлежала тем, кто сидел в южном районе, в особняках с высокими заборами и вооружённой охраной. Их называли «Семьями» — хотя кровного родства там часто и не было. Просто группы, гильдии, кланы, которые делили между собой порт, рынки, шахты и, самое главное, — дороги.

Каждый товар, попадавший на Шторм, облагался невидимой пошлиной. Каждый корабль, пристававший к причалам, должен был заплатить. Каждый торговец, открывавший лавку, отдавал долю. Каждый грузчик, таскавший ящики, платил за право работать.

А если кто-то отказывался — его находили в канаве с перерезанным горлом. Или не находили вовсе.

Слим узнал об этом не из книг — книг у него не было. Он узнал это с молоком матери, с запахом портовой воды, с криками чаек над ржавыми крышами.

Его отец, Брам, когда-то был шахтёром. Подписал контракт на десять лет, спустился в цинтитовые копи, чтобы заработать на жизнь семье. Через пять лет его вышвырнули — здоровье кончилось, лёгкие пропитались радиационной пылью, работать на поверхности он мог только грузчиком или уборщиком. Мать, Тира, стирала бельё для богатых — стирала до кровавых мозолей, пока пальцы не перестали сгибаться.

Они копили. Откладывали каждую монету. Мечтали, что Слим выучится на кого-то приличного — может, станет писарем у какого-нибудь торговца, а то и вовсе уедет с острова.

Теперь этих мечтаний не стало.

Вместе с родителями.

Похороны были быстрыми и убогими.

Слим не пошёл в храм — на Шторме не было храмов, если не считать пары молельных домов для самых набожных, которые всё равно грабили так же часто, как и всё остальное. Он просто завернул тела в старые простыни, нашёл двух знакомых грузчиков, которые согласились помочь за бутылку самогона, и похоронил родителей на пустыре за старой бойней.

Без священника. Без надгробия.

Только холмик земли и камень, на котором Слим выцарапал ножом две буквы: «Б» и «Т».

Мира плакала. Лин стояла молча, сжимая в кармане кухонный тесак.

— Что теперь? — спросила Лин, когда они вернулись в пустую лачугу.

— Теперь я работаю, — ответил Слим.

— Ты не умеешь работать. Ты нигде не учился.

— Научусь.

— Чему? Ты даже ящик поднять не можешь — тощий как щепка.

Слим посмотрел на свои руки. Лин была права. Он не был сильным. Не был здоровым — недоедание и вечная сырость сделали своё дело. Он был щуплым, бледным, с длинными светлыми волосами, которые мать не давала стричь, потому что «так красивее».

Но он был быстрым. И у него был язык.

— Я буду вором, — сказал Слим.

Лин не удивилась. Не испугалась. Только спросила:

— С чего начнёшь?

— С малого. Понаблюдаю. Пойму, как тут всё устроено.

— А мы?

— Вы будете сидеть дома. Мира — тихо. Ты — готовить и следить, чтобы никто не влез. Я принесу еду.

Лин кивнула. В двенадцать лет она уже умела готовить похлёбку из того, что нашла на помойке. И умела молчать, когда надо.

Первые дни были самыми тяжёлыми.

Слим бродил по портовому кварталу, наблюдая. Смотрел, как работают карманники на рынке — ловкие пальцы, отвлекающие движения, толкотня. Смотрел, как налётчики грабят лавки — быстро, грубо, с риском. Смотрел, как действуют «смотрящие» — те, кто собирал дань с торговцев.

Он быстро понял: просто так влезть в эту игру не получится.

Каждая территория была поделена. У каждой гильдии были свои «крыши». Мелких воров, которые пытались работать без разрешения, либо избивали и забирали добычу, либо… Слим видел одного такого — парня лет восемнадцати, которого нашли в порту с проломленной головой и вырезанным на лбу знаком «чужак».

— Не суйся, куда не просят, — шепнул ему старый нищий, которого Слим угостил краюхой хлеба. — Здесь закон простой: или ты с кем-то, или ты никто. А никто долго не живёт.

— А если я хочу быть сам по себе? — спросил Слим.

Нищий усмехнулся беззубым ртом.

— Тогда ты умрёшь быстро. Или станешь настолько крутым, что тебя побоятся трогать. Но для этого нужно имя. А имя просто так не дают.

Слим задумался.

Имя.

Ему нужно имя. Не то, которое дали родители — Слим, сын Брама, никому не известный щенок из трущоб. А настоящее, страшное имя — такое, от которого у воров поджилки трясутся, а авторитеты задумываются, стоит ли связываться.

Невидимка.

Это пришло к нему во сне. Или не во сне — просто мелькнуло в голове, когда он смотрел, как тень от облака скользит по стене, делая его невидимым на секунду.

Невидимка. Тот, кого не видят. Тот, кто проходит сквозь стены.

— Хорошее имя, — сказал он сам себе.

Осталось его заслужить.

Первая кража провалилась.