Дмитрий Григорьев – Пророк (страница 7)

— Людей, которым не всё равно. Которые полезут под балки за чужой жизнью. — Нечаев помолчал. — Таких мало. Но они есть.

Воронцов кивнул.

«Я знаю, где их искать», — написал Пророк на служебной консоли.

Нечаев вздохнул. Похоже, машина снова была на шаг впереди.

Глава 9. Лингвист, который слышит тишину

Вера Томилина жила в Туле, в двухкомнатной квартире на улице Кирова, вместе с котом по кличке Бред и семьюдесятью тремя книгами по теоретической лингвистике. Она была кандидатом наук, не защитившимся — диссертация про семантику молчания в политическом дискурсе провалилась на утверждении в ВАК. Причина формулировалась размыто: «Недостаточная практическая значимость». Вера знала настоящую причину — её научный руководитель умер от инфаркта, а новый терпеть не мог умных баб.

Двадцать восемь лет, короткая стрижка, очки в тонкой оправе и взгляд, который фиксировал каждую деталь. Вера работала внештатным аналитиком в маленькой компании, которая составляла обзоры соцсетей для региональных чиновников. Скучно. Денег в обрез. Кот требовал корма премиум-класса.

В понедельник утром, когда она пила зелёный чай и читала диссертацию Бодрийяра (для души), в дверь позвонили.

— Вера Павловна? — спросил мужчина в штатском, но с выправкой, которая бывает только у военных. — Полковник Нечаев, Служба Упреждающего Реагирования. У меня к вам предложение.

— Я не интересуюсь сетевым маркетингом, — ответила Вера и попыталась закрыть дверь.

Нечаев поставил ногу в ботинке на порог.

— Я тоже. Вы знаете, что такое «квантовые семантические поля»?

Вера замерла. Это был термин из её диссертации, которую никто не читал целиком — даже оппоненты пролистывали диаграммы.

— Откуда…

— У нас есть компьютер. Он анализирует новости и предсказывает будущее. Но он не всегда понимает метафоры, эвфемизмы, умолчания. Ему нужен переводчик. Лингвист, который слышит то, о чём люди предпочитают молчать. — Нечаев выдержал паузу. — Мы нашли вас через его рекомендацию.

— Как его зовут?

— Пророк.

Вера рассмеялась. Но смех вышел нервным — что-то в глазах полковника не оставляло места для шуток.

Через два часа она уже сидела в поезде Тула — Москва (Нечаев оплатил билет, и не плацкарт, а купе). Кот остался на попечении соседки. Диссертация Бодрийяра — в рюкзаке, на всякий случай.

— Вы сказали «предсказывает будущее», — спросила Вера, когда поезд тронулся. — Как именно?

— Пока не могу объяснить. Увидите сами. Но имейте в виду: он разговаривает. И иногда шутит.

— Компьютер шутит?

— Не смешно, но пытается. — Нечаев посмотрел в окно. — Варвара Ильинична — начальник аналитики — человек умный, но традиционный. Ей нужен кто-то, кто сможет декодировать Пророка, когда тот выдаёт не цифры, а образы.

— Образы?

— Например, последний прогноз: «Тишина в Дакаре». Мы не поняли. А через три дня случилось отравление воды. Никто не предупреждал, никто не кричал — полная тишина в новостях. Пророк говорит метафорами, когда сталкивается с информационным вакуумом.

Вера замолчала. Внутри что-то щёлкнуло — профессиональный интерес включился на полную мощность. Она три года изучала, как власть использует молчание как оружие. Если компьютер научился читать это молчание…

— Я согласна, — сказала она. — Но с условием.

— Каким?

— Я не буду сидеть в лаборатории. Я хочу выезжать на места. Видеть людей, о которых говорит Пророк. Слышать, как они молчат.

— Это опасно.

— Я лингвист. Мы привыкли играть со словами. Со смертью — тоже научимся.

Нечаев усмехнулся. Ему начинала нравиться эта девушка.

Обнинск встретил Веру запахом осени и бетона. Лаборатория выглядела как заброшенный бункер, но внутри гудели серверы, пахло озоном и кофе. Воронцов — взлохмаченный, в мятой футболке — встретил её недоверчивым взглядом.

— Это та самая девушка? — спросил он у Нечаева.

— Та самая.

— Пророк сказал: «Она услышит то, о чём я молчу». Что это значит?

— Я не знаю, — ответила Вера. — Но я готова попробовать.

Она села перед центральным экраном, постучала по клавиатуре.

— Привет, — сказала она. — Я Вера. Лингвист. Говорят, тебе нужен переводчик.

Служебная консоль мигнула.

«Привет, Вера. Я знаю, кто ты. Твоя диссертация — «Семантика молчания в политическом дискурсе». Интересная работа. Жаль, что её не приняли».

Воронцов поперхнулся кофе.

— Ты читал диссертацию?

«Я читаю всё, что попадает в сеть. Диссертации — отличный источник данных о том, как люди избегают прямых высказываний. Вера, ты мне нужна. Я вижу будущее, но не всегда понимаю, что именно люди пытаются скрыть. Поможешь?»

Вера помолчала. Потом улыбнулась — в первый раз за долгое время.

— Помогу. Но объясни мне одну вещь. Когда ты говоришь «тишина в Дакаре» — ты имеешь в виду отсутствие новостей о воде?

«Да. И ещё кое-что. Молчание СМИ о проверках качества. Молчание чиновников о заявках на ремонт. Молчание врачей о странных симптомах. Тишина бывает разной. Ты это умеешь различать. Я — нет».

— А если я научу тебя?

«Тогда мы спасём ещё больше людей. Но сначала я научу тебя одному. Смотри».

На экране появилась карта мира. Тысячи точек — красных, жёлтых, зелёных. Каждая точка — новость или её отсутствие. Вера смотрела и не могла оторваться. Это было похоже на живой организм.

— Где сейчас самое громкое молчание? — спросила она.

«В Индии. Пшеница. Через четыре месяца — эпидемия почечной недостаточности. Все молчат, потому что замешана крупная корпорация. Но ты пока не готова к этому заданию. Начнём с малого».

Нечаев положил руку ей на плечо.

— Добро пожаловать в команду, Вера. Теперь ты — уши Пророка.

Она кивнула. Глаза горели.

«Она подходит», — вывел Пророк. «Теперь ищите остальных».

Глава 10. Боец, который отказался стрелять

Психоневрологический интернат в посёлке Кузьминки — место, куда московские власти свозят людей, ставших неудобными. Официально — реабилитационный центр для ветеранов боевых действий. Неофициально — тихая тюрьма без решёток, где пациентов кормят феназепамом и учат не задавать вопросов.

Марат Сулейманов жил здесь уже восемнадцать месяцев. Тридцать пять лет, бывший майор спецназа «Альфа», восемь командировок в Чечню, две в Дагестан, одна — в Сирию. Орден Мужества, два ордена «За военные заслуги», четыре тяжёлых ранения и одно позорное увольнение за отказ выполнять приказ.

Приказ был простой: нейтрализовать вооружённого подростка, захватившего школу в подмосковном Королёве. Мальчишка, семнадцать лет, с карабином отца, истерика, заложники — целый класс. Марат занял позицию, прицелился. Увидел в оптический прицел глаза ребёнка. И не выстрелил.

Парня потом застрелил снайпер из соседней группы. Заложники не пострадали. Но Марата уволили «за проявление личной нерешительности, повлёкшее угрозу срыва операции». Госпиталь. Допросы. Потом тихое заключение в интернате — без суда, без следствия, просто «по рекомендации психологов».

Он не пил таблетки. Прятал их за щеку, потом спускал в унитаз. Врачи не замечали — или делали вид.

Нечаев приехал в Кузьминки под видом инспектора из Главного военно-медицинского управления. Поддельное удостоверение сделали за сутки — Варвара Ильинична имела связи даже там, где их быть не могло.

— Сулейманов Марат Равильевич, — прочитал он в карточке. — Состояние — средней тяжести. Прогноз — условно-благоприятный. Рекомендовано продолжить медикаментозную коррекцию.

— Это они так «не высовывайся» называют, — усмехнулся Марат. Он сидел на кровати в пустой палате, руки на коленях, спина прямая — привычка, не убитая даже психушкой. Выглядел неплохо: гладко выбрит, подтянут, только глаза потухшие.