Дмитрий Горчев – ЖЖ Дмитрия Горчева (2005–2006) (страница 35)
Душа: Иди нахуй.
Бесы: Где тут?
Душа и Туловище
К о н е ц
«Ыыыыыыы. Ыыыыыыы…» Все жители нашей страны знают этот звук из кинофильма кин-дза-дза. Но в данном случае это сосед за стеной (приличный с виду человек) совершает свой утренний туалет.
Дом, в котором я живу, построен в середине семидесятых и, когда соседи слева чистят зубы, я слышу, как щетина новомодной зубной щётки шуршит по их зубам. Потом они долго сплёвывают, сморкаются, булькают, рычат кранами, свистят душем, скребут бритвой, наконец хлопают дверью ванной.
Если зайти в мой совмещённый санузел, можно узнать, как встречают хмурое петербуржское утро соседи справа.
Я всё знаю про их пищеварение, привычки, настроения. И они про меня всё знают. Но когда мы встречаемся на лестнице или в лифте, мы делаем непроницаемые лица и даже не здороваемся.
Но впрочем в соседях есть и приятные стороны: вот они облупили варёное на завтрак яйцо, проглотили свой нескафе-голд, хлопнули двери справа и слева, проскрипел лифт — и тишина. Все ушли во тьму — топтаться гусиным шагом перед турникетами.
О, как я ненавижу утренний служебный долг! Со школы ещё, а точнее с детского сада. На улице всегда тьма, снег или дождь всегда в морду и наклонные одинаковые люди все идут в одном направлении: к автобусной остановке или к сияющему входу в подпространство.
И особенно омерзительно, когда тебе надо туда выходить, а кому-то не надо. Помню, как нестерпимо было мне, когда я учился в городе Омске и снимал комнату у бабы Шуры. Я, значит, выпив прохладного чаю (печка ещё не разгорелась) и надев твёрдый как скафандр тулуп, собирался с духом перед выходом во Тьму Внешнюю, а мерзкая эта старуха, установивши на прикроватную тумбочку кружку с кофием и тарелку с плюшками, покойно читала сочинения г-на де Мопассана. Я вообще не знаю чего там у этого Мопассана читать — говно, а не писатель. И Золя — тоже говно, и Гюго, за малым исключением, и вообще вся французская литература — говно.
Рассуждая таким образом, я доходил до трамвайной остановки. Трамвай ходил как электричка: по расписанию, и если опоздаешь, то следующего (их всего на линии было два) ждать минут сорок. Потом приезжал обледенелый снаружи и изнутри трамвай и мы, страшно скрипя, отправлялись с ним в тягостное путешествие по бесконечным нумерованным улицам: тринадцатая линия, десятая, восьмая, улица красных зорь, пятая, третья, первая, карла-маркса, потом опять третья, седьмая — и дальше, дальше, вплоть до двадцать девятой. Куда? Зачем?
Но всё равно много-много лет ещё ходил я по утрам во тьму: то на лекцию, то на утренний развод, то в школу, то на службу с твёрдым жалованием, то ещё куда-нибудь. И всякий раз думал: а нахуя это я иду? Мне это зачем?
А потом понял что незачем и не стал никуда ходить.
Не уважаю собачников, которые называют кобелей мальчиками, а сук — девочками. Мне кажется, что они сами не понимают, чем занимаются.
На Сенной площади, где я бесцельно бродил утром в ожидании открытия нужного магазина, ко мне обратился человек лет тридцати пяти: «Уважаемый! — сказал человек с достоинством. — Помогите старому доброму панку мелочью на алкоголь». Сказав эту фразу, Старый Добрый Панк задумался. «Да! — сказал он, торжественно подняв палец. — Именно на алкоголь!»
Я отсыпал ему какой-то мелочи из кармана, и Старый Добрый Панк удалился.
Но у меня всё же осталось ощущение, что он меня развёл и на самом деле он собирает деньги на ипотеку или, страшно подумать, на лечение больной мамы. Но кто в наш подлый и циничный век поверит в басни про больную маму? Никто. А на алкоголь подают, видимо, охотно.
Очень удивительно, что на фоне возрождения России, жанр имперской живописи (более нам известный как «социалистический реализм») по-прежнему остаётся в совершеннейшем небрежении. Тому виной, безусловно, является вредительская деятельность всевозможных кураторов «современных» искусств, питающих своими обвисшими сосцами всяческое уродство и хуйню, но в конце концов надо же и нам что-то делать! Когда же ещё, как не в наше благословенное время?
Лично я готов за достойное вознаграждение написать две сугубо реалистические картины: «Путин и Башкиры» (г-н Президент достаёт зубами монетку из ковша со сметаной) и «Очередь на липосакцию».
Только вот не знаю, где можно приобрести холсты соотв. размера (прим. 3х4 м, но чем больше, тем лучше).
Взялся в последнее время читать за завтраком писателя Набокова с ныне неприличным для культурного человека именем-отчеством «Владимир-Владимирович».
Я его конечно и раньше читал в либеральном угаре открытия старых имён времён коротичевского огонька и яковлевских москоу-нюз, но никогда не был особым поклонником этого брюзгливого математического старца с полным отсутствием лица на лице.
Я вообще выудил эту книжку из своей т. н. библиотеки (где пятьдесят книг, все с подписями авторов, поэтому выкинуть неудобно, а как туда попал Набоков без подписи — непонятно) для того, чтобы подложить её под монитор для просмотра любимейшего моего кинофильма про звёздные войны. Кинофильм потом кончился, а книжка осталась. Взялся пролистать её от скуки и увлёкся, хорошо ведь излагает: «в сумеречной дымке терялись существительные, оставались только глаголы, — даже не глаголы, а какие-то их архаические формы. Это могло значить многое: например, — конец мира». Или вот «на улице было всё ещё светло, — и как-то сжималось сердце от рано зажжённых огней».
Я вот сдохну скорее, чем сумею написать предложение, в котором тире следует после запятой, а у него два раза подряд.
Зависть, да. И не жить мне никогда в Большой Морской улице и не ездить в первый класс на нынешний Суворовский проспект. Печальной судьбой определено мне век вечный коротать в окрестностях лечебницы имени Скворцова-Степанова для душевнобольных да пугать ворон новыми ботинками от магазина рибок.
А продайте мне кто-нибудь фотоаппарат никон за гуманные деньги? Честное слово, я не буду засорять им информационное пространство.
А вот почему меня-то это так страшно раздражает?
Это я нового Щербакова слушаю, если кто не понял.
Когда-то очень давно, году в девяносто первом что ли когда ещё половина вас не умела толком разговаривать и правильно пользоваться туалетной бумагой, дали мне несусветную какую-то сумму денег: тысячу долларов или около того. Можно было конечно употребить эту сумму на что-нибудь тоскливое, например заплатить за электричество за последние пять лет или купить себе зимние ботинки (тем более, что была как раз зима). Но скажите: какая радость может быть человеку от зимних ботинок, кроме того, что они на натуральном меху? Никакой.
В общем я решил сделать что-нибудь смелое и сильное и зашёл в единственный в нашем городе компьютерный магазин. Год, я ещё раз напоминаю, был девяносто первый и никакого компьютера я до той поры в глаза не видел и вообще смутно представлял себе, что он мог бы делать.
У продажной стойки стоял молодой человек неопределённой наружности (это сейчас достаточно сказать «менеджер торгового зала» и все уже понимают, о ком идёт речь).
«Есть ли у вас компьютеры?» — спросил я его решительно. «Да! — обрадовался молодой человек. В глазах его загорелся нездоровый огонь. — А вам какой бы хотелось: эй-ти или экс-ти? Тут вот только что подвезли икс-восемьдесят шестые белой сборки». «А вот это, — сказал я тупо, — чего вы сейчас сказали: эй-ти, экс-ти — они вообше чем друг от друга отличаются?»
Огонь в глазах молодого человека медленно угас: «Да ничем особенно не отличаются — серенькие, беленькие. Да посмотрите там сами в торговом зале — может быть что-нибудь приглянется». Тут молодой человек с сомнением посмотрел на мои старые зимние ботинки.
В общем не купил я тогда себе компьютера, и в принца персии сыграл только год спустя.
Тут вот русский публицист Крылов завидует казахскому народу, сбросившему с себя жидовское иго и наконец зажившему так, как это и следует делать всем другим народам: то есть построить над собой хрустальный купол, или в данном случае войлочную юрту и перестать обращать внимание на погодные капризы.
В городе Столица я в последний раз побывал в девяносто девятом году и, пожалуй, это был первый случай непрерывно меня с тех пор преследующего когнитивного диссонанса, которым я уже заебал всех своих знакомых. Вместо знакомых со младенчества улиц с социалистическими именами наподобие «сакко-и-ванцетти», «гастелло» и «дризге» там теперь прорублены скоростные автострады. В том месте, где мы с другом моего детства Мишей Мартьяновым ставили мормышки на карасиков, забили уже сваи под строительство нового турецкого небоскрёба в семьсот этажей по самой последней сингапурской моде семидесятых годов прошлого века.
Матушка вот позвонила: деньги уже не нужно слать на улицу Пушкина, нужно слать на улицу Мухтара Ауэзова.
Вам-то смешно. А ведь это когда-то была моя Родина.
Да, кстати о переименованиях городов. Когда в девяносто первом к казахскому народу вдруг вернулось чувство национальной самоидентичности, всем городам, ранее неправильно нанесённым на карту понаехавшими русскими были возвращены исконные их казахские имена: Петропавловск стал Петропавл, Усть-Каменогорск — Ускемен, Семипалатинск — Семей, Уральск — Орал. Ну и для заключительного оскорбления чуждых правил правописания город Чимкент стал называться Шымкент и никак иначе.