Дмитрий Горчев – ЖЖ Дмитрия Горчева (2005–2006) (страница 12)
Видел недавно в гостях по телевизору чудесное: Петросян и его потешные питомцы (новые русские старухи, комический армянин, близнецы-пародисты и проч.), раскачиваясь из стороны в сторону пели «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались»
Совсем в идеале им бы следовало «возьмёмся за руки друзья», но над идеалом нам ещё работать и работать.
Я вот, когда ещё был студент, очень любил слушать вражеское радио. По приёмнику спидола, как настоящий диссидент. Ничего там правда особенно интересного не говорили, да и слышно было хуевато. Но почему-то запомнилась мне беседа с каким-то философом из города Бостона. Философ этот жаловался ведущему передачи: «Вот я, — рассказывал он, — лежу весь день на диване, а мне говорят: чего весь день лежишь на диване, шёл бы лучше на работу устроился. А я может быть на этом диване и работаю! Я может за день на диване устаю больше, чем рабочий у станка!»
И правду ведь говорил. Рабочий у станка (а я сам работал у станка), он о чём думает? О том, как ровно идёт стружка (резец значит хорошо заточен), о том как выточить сопло для дачного опрыскивателя, о том как бы чего спиздить, чтобы полезное, но не очень тяжёлое. О том как он выпьет за обедом стакан сметаны, а после смены — стакан водки. И ещё о том, как хорошо работать во вторую смену — придёшь домой, а там жена не пиздит, потому что спит уже. И все мысли эти лёгкие и приятные и поэтому рабочему хорошо.
Хотя тоже бывают неприятности, у кого их не бывает, но они своим чередом, как водится.
«Ну и что ж ты, — скажут мне с подъёбкой, — не остался стоять у станка-то, раз уж так заебись?»
Да вот так вот получилось — не взяли меня рабочие к себе. «Тебе, Дима, в институт надо поступать, — сказал мне мастер-наставник, когда я запорол третий подряд вольфрамовый резец. — У тебя голова умная, чего тебе тут с нами в солидоле мараться».
Ну и пошёл я в институт, хули ещё делать.
Ну или вот буквально этим летом жил я в деревне под Вожегой. Хорошо жил, но решил однажды самостоятельно растопить баньку по-чёрному. Местный житель Евгений Васильевич некоторое время наблюдал за мной со громким смехом, а потом отобрал у меня топор и сказал: «Давай уж я. А ты лучше книжку про это напишешь».
А про философа очень хорошо написал Василий Макарович Шукшин:
Мне как некоторым известно, подарили фотоаппарат.
Гулял сегодня по улице имени ак. Павлова. Охуел.
Надписи, нужно читать надписи.
В моём подъезде между четвёртым и пятым этажом живёт пожилая и очень интеллигентная собачья пара. Дворняги конечно.
Иногда, когда я иду домой от Замшиной улицы, они, узнав меня, вежливо идут сзади, чтобы я впустил их в подъезд. Старушка, по бабской своей темноте, боится лифта и поэтому идёт по лестнице пешком, а дедушка обычно едет со мной, хотя ему и нужно спускаться потом с шестого этажа.
В последнее время бабушка что-то разболелась и наверное собралась помирать. И дедушка, чтобы её прокормить, занялся попрошайничеством: смотрит в глаза и виляет хвостом. Но у него очень плохо получается: не умеет, совсем не умеет.
К забытому по городской рассеянности пакету с мусором возле крыльца рано утром прилетела сорока. Разворошила мешок, нашла там горы сокровищ и, как существо слишком коллективное, полетела немедленно приглашать на праздник всех своих друзей и родственников, чтобы заработать себе авторитет.
Тут как раз и я вышел на улицу поссать, заметил безобразие и, поскольку был без штанов, не стал относить мешок в мусорную яму, а занёс его назад в дом. Минут через пять услышал за окном страшный скандал: штук восемь прилетевших сорок видимо выясняли кому достанется самое вкусное и блестящее, и кто тут вообще самый заслуженный. Наконец однако они решили обратиться к собственно предмету обсуждения — а ничего нет!
Возникло неловкое молчание. Пригласившая сорока в страшном волнении забегала перед крыльцом: да вот же! Вот скорлупа, смотрите! Оно было, было! Целый огромный как Счастье мешок! Она даже разводила крыльями, показывая, какой это был прекрасный мешок.
Её молча выслушали и улетели, не сказав ни слова. Оставшаяся сорока ещё некоторое время бродила вокруг, заглядывала в кусты — может завалилось, рыла даже лапой землю, пожимала крыльями. Ну и улетела понурившись, а хули тут ещё делать — позор, позор на всю оставшуюся и не очень, между прочим, длинную жизнь.
Город наш Целиноград, которого давно уж нет на карте, был конечно дыра дырой. Однако несмотря на это в нём было целых пять институтов: медицинский, педагогический, сельскохозяйственный, инженерно-строительный и ещё филиал Омского института инженеров железнодорожного транспорта.
В инженерно-строительном самым завидным был факультет ПГС (промышленно-гражданское строительство) — туда шли медалисты и отличники. А самым позорным был факультет ВК в том же самом институте (водоснабжение и канализация).
Друг моего детства Фарит (знатоки правописания татарских имён могут сразу идти нахуй) поступил как раз на ВК. Я тогда был обуян гордыней, потому что учился на отделении электронно-вычислительных машин в городе Омске и поэтому как-то раз решил поглумиться, типа, ну как там говно течет по трубам?
Фарит даже не обиделся, но объяснил, что под напором воды говно подвергается воздействию турбулентности и стремится закручиваться в сложно-интегрально вычисляемую спираль. Поэтому расчёт математической модели унитаза — это вовсе не тривиальная задача, и далеко не каждому посильная.
Иногда меня спрашивают, а с какого хуя я закрыл свой ЖЖ на ливжорнал. ком.
А вот в частности ещё и поэтому:
Распивали вчера напиток водка Санкт-петербург в блинной при доме кино. ЖЖ-юзер Потап читал где-то неподалёку математическую лекцию и привёл с этой лекции биологического учёного Алексея с чрезвычайно выразительной семитической внешностью.
Биологический учёный Алексей рассказал печальную историю про то, как поселил в мастерской своего отца-художника филолога из Бостона (что-то слишком часто стал возникать в моей жизни этот американский город), а тот пригласил в гости литературно-художественную богему, которая нажралась, всё заблевала и разломала.
Не знаю, где он такую богему нашёл. Та богема, с которой я обычно выпиваю, она тоже очень любит нажраться, но потом обычно падает и тихо спит. Даже вот последний карельский писатель Новиков из Петрозаводска — уж ему-то казалось бы всё можно, но и он максимум что сделает, так это всех нахуй пошлёт и скажет, что он один тут писатель, а все остальные говно, и тоже потом заснёт.
Ещё, в самый разгар тоста, который произносил биолог Алексей про неизвестного мне римского императора с цитатами из Катулла и Цицерона, в блинную вошёл в сопровождении большой свиты бывший знаток всего на свете Фёдор Двинятин (я давно заметил, что стоит человеку хоть раз в жизни показаться в телевизоре, так за ним тут же увязывается целая толпа хихикающих старух). Знаток, наклонив голову в сторону, некоторое время послушал биолога Алексея, затем ознакомился с ассортиментом и прейскурантом (неприлично низким), ещё послушал тост и с содроганием удалился.
Тут и мы засобирались, потому что тост уже кончился. Часть присутствующих отправилась в Русский музей созерцать картины Шишкина, мы же с жж-юзером Потапом, беседуя о достоинствах и недостатках улицы зодчего Росси, поехали к известному писателю Житинскому (хотели сначала ехать в гавань к японоведу Смоленскому, но к Смоленскому без коньяка неприлично, а денег на коньяк не было), дабы вынести на помойку настенные шкафы и лично наблюдать очередной позор команды зенит-чемпион.
За вынос шкафов мы были премированы литром синопской водки, которую от невыносимого горя почти что всю и выпили.
А потом среди ночи я почему-то оказался на Лабораторной улице. Шёл дождь, горел омерзительный какой-то фонарь и я, шатаясь от грусти, знал, что если сейчас ко мне подойдёт милиция, мне нечего будет ей возразить.
Но она не подошла. Милиция вообще очень не любит дождь.
Мамонов прекрасный всё-таки.