Дмитрий Фок – Взлёт разрешён: Крещение пустотой (страница 2)

Грифон-двенадцать.

Из-под кожуха двигателя доносился тихий щелчок остывающего металла — ритмичный, как часы. Или как сердцебиение.

Женщина уже что-то говорила, показывая на панель доступа, но я не сразу расслышал. Я смотрел на истребитель. На его серую шкуру, на стволы орудий, убранные в обтекатели, на тёмный провал кабины, где ждал ложемент, который примет форму моего тела.

Где-то в глубине корабля загудел генератор — низко, утробно, — и палуба под ногами отозвалась вибрацией. Пульс «Немезиды». Я почувствовал его ступнями, коленями, позвоночником.

И подумал: вот теперь — началось.

ГЛАВА 2: ЗУБЫ И КОГТИ

Юнь Бай — так её звали, я прочитал на нашивке, пока она водила пальцем по стыку обшивки, объясняя, где проходит основной кабельный жгут — говорила о машине так, как некоторые люди говорят о детях. Не с нежностью. С ответственностью.

— Импульсные орудия калибруются раз в сорок восемь часов. Я калибрую раз в тридцать шесть. — Она провела ладонью по обтекателю левого ствола, и жест был настолько привычным, что казался бессознательным. — Маневровые — после каждого вылета. Система жизнеобеспечения — перед каждым. Если что-то звучит не так, пахнет не так, ощущается не так — вы говорите мне. Не технику смены. Не дежурному инженеру. Мне.

— Понял.

— Не трогайте панель 7-Б. — Она указала на секцию под кабиной, помеченную жёлтой полосой. — Там нейроинтерфейсный контур. Если собьёте настройку — три часа рекалибровки. Мне. Не вам.

— Не буду трогать.

— Не трогайте ничего, чего не понимаете. — Она посмотрела на меня снизу вверх. — Список длинный.

Я не обиделся. Было что-то успокаивающее в её прямоте — никакой дипломатии, никаких обходных манёвров. Юнь Бай говорила то, что думала, и думала то, что говорила, и между этими двумя вещами не было зазора, в который можно было бы просунуть недоразумение.

Она показала мне, как открывать кабину вручную (аварийный рычаг под левой консолью, красная скоба, тянуть на себя и вверх), как проверять уровень хладагента по индикатору на внешней панели, как отличить штатный щелчок термокомпенсатора от нештатного (штатный — ритмичный, раз в четыре-пять секунд; нештатный — хаотичный, с металлическим призвуком). Я запоминал. Руки всё ещё подрагивали, но Юнь больше не смотрела на них.

Когда она закончила, я стоял у машины и не знал, что сказать. «Спасибо» казалось недостаточным. «Я буду беречь её» — самонадеянным.

— У неё есть имя? — спросил я.

Юнь Бай посмотрела на меня. Что-то мелькнуло в её глазах — не удивление, скорее, оценка. Как будто я сдал тест, о котором не знал.

— Нет, — сказала она. — Пилоты дают имена. Если хотят. Предыдущий пилот не давал.

Я не спросил, что случилось с предыдущим пилотом. По свежей краске бортового номера — поверх старой, тщательно зашлифованной — можно было догадаться.

— Кубрик лётного состава — палуба 4, секция 83, — сказала Юнь, уже отворачиваясь. — Вам туда. Направо по коридору, вторая дверь после гальюна. Не перепутайте.

Я подхватил вещмешок и пошёл. У двери ангара обернулся. Юнь Бай стояла у моего истребителя, положив руку на обшивку. Губы двигались — беззвучно, как будто она что-то шептала.

Я отвернулся и вышел.

Кубрик 14-й эскадрильи «Грифоны» оказался помещением размером с учебный класс в академии — только вместо парт здесь были двухъярусные койки, вместо доски — информационный экран с расписанием вахт, а вместо окон — ничего. Стены — серый пластик. Пол — серый пластик. Потолок — серый пластик с вентиляционной решёткой, из которой дул воздух, пахнущий озоном и чьими-то носками.

Личного пространства — полтора метра на два. Койка, рундук под ней, узкая полка над изголовьем. Мой — нижний ярус, третий от входа, с биркой «ЛТ. ВЕЙ», прикреплённой кем-то заботливым (или обязательным) к раме.

Я положил вещмешок на койку и сел. Матрас был тонким, но неожиданно удобным — тело утонуло в нём ровно настолько, чтобы почувствовать поддержку, но не мягкость. Военный комфорт: достаточно, чтобы функционировать, недостаточно, чтобы расслабиться.

Кубрик был пуст. Но не необитаем — следы жизни повсюду. На соседней койке — смятое одеяло и планшет с треснувшим экраном. На полке напротив — ряд бумажных книг (бумажных! — я не видел бумажных книг с тех пор, как уехал с Тарсиса). На стене у дальней койки — фотографии, десятки, приклеенные внахлёст: лица, пейзажи, корабли, чья-то собака. Над одной из верхних коек — вымпел с надписью «КАССИНИ-ПРАЙМ УРАГАНЫ» и стилизованным смерчем.

Я переоделся в рабочий комбинезон — серо-синий, с нашивкой эскадрильи (грифон, раскинувший крылья, на фоне звёздного поля) и моей фамилией на груди. Комбинезон был новым. Нашивка — тоже. Среди потёртых, застиранных, залатанных комбинезонов на вешалках у входа мой выглядел как свежая купюра в пачке мятых.

Дверь кубрика открылась.

Первое, что я увидел, — бороду. Рыжую, густую, совершенно не уставную, обрамляющую широкое лицо с маленькими карими глазами и носом, который был сломан как минимум дважды. Потом — всё остальное: рост, от которого дверной проём казался тесным, плечи, которые этот проём заполняли целиком, и голос, который заполнил весь кубрик.

— О-о-о! — Голос был густой, раскатистый, как если бы кто-то ударил в медный колокол. — Свежее мясо!

Он вошёл — нет, вторгся — в кубрик, и пространство вокруг него сжалось. За ним, как тень за скалой, скользнула фигура поменьше: невысокая, светловолосая, с лицом, на котором веснушки были рассыпаны так густо, что казались загаром.

— Виктор Громов, — сказал великан, протягивая руку, которая могла бы обхватить мою голову. — Позывной «Гром». Старший лейтенант. Заместитель командира эскадрильи. И, — он понизил голос до театрального шёпота, — единственный нормальный человек на этом корабле. Не верь никому, кто скажет иначе.

Я пожал его руку. Хватка была крепкой, но контролируемой — он знал свою силу и дозировал её.

— Артём Вей. Лейтенант. — Я хотел добавить что-то ещё, но не успел.

— Знаю, знаю. Читал твоё дело. — Громов плюхнулся на койку напротив — она жалобно скрипнула — и закинул руки за голову. — Выпуск с отличием, лучший показатель пространственной ориентации за последние двенадцать лет, рекорд по симуляторным перехватам. Впечатляет. — Он прищурился. — На бумаге.

Это не было оскорблением. Скорее — маркером. Я знаю, кто ты на бумаге. Покажи, кто ты на деле.

— Я постараюсь не только на бумаге, — сказал я.

Громов хмыкнул. Потом расплылся в улыбке — широкой, неожиданно тёплой, от которой морщины вокруг его глаз собрались в лучики.

— Мне нравится. Малой, мне нравится. — Он повернулся к светловолосой фигуре, которая стояла у входа, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. — Оса, иди поздоровайся. Не кусай.

Лина Сорокина не двинулась с места.

Я видел её впервые, но узнал по описанию из ростера эскадрильи, который изучил ещё на челноке: лейтенант, два года на «Немезиде», сорок семь боевых вылетов (патрулирование, перехват, сопровождение — ни одного полномасштабного боя), специализация — ближний бой, агрессивный стиль. Фотография в личном деле не передавала главного: того, как она смотрела.

Голубые глаза — широко расставленные, светлые до прозрачности — были направлены на меня с выражением, которое я не сразу расшифровал. Не враждебность. Не любопытство. Что-то среднее. Оценка, в которой вывод уже сделан — и не в мою пользу.

— Сорокина, — сказала она. Без звания. Без позывного. Без рукопожатия.

— Вей, — ответил я.

Тишина. Громов переводил взгляд с неё на меня, как зритель на теннисном матче.

— Ты занял место Маркуса Линда, — сказала Лина. Голос — быстрый, с акцентом, который глотал окончания слов. Проксиманский. — Он три года ждал перевода в боевую эскадрилью. Три года на транспортниках. Подал рапорт. Получил рекомендацию. А потом кадровое управление решило, что им нужен свежий выпускник с красивыми цифрами в аттестате.

Она не повысила голос. Не нужно было.

Я мог бы сказать многое. Что не я принимал это решение. Что не знал о Маркусе Линде. Что система распределения — не мой выбор. Всё это было бы правдой. И всё это прозвучало бы как оправдание.

— Мне жаль, что так вышло, — сказал я. И замолчал. Потому что больше нечего было говорить.

Лина смотрела на меня ещё секунду. Потом её губы — тонкие, сжатые — дрогнули. Не улыбка. Тень чего-то, что могло бы стать улыбкой, если бы захотело.

— «Жаль», — повторила она, как будто пробуя слово на вкус. — Ладно.

Она оттолкнулась от косяка и прошла к своей койке — верхний ярус, дальний угол. Движения — экономные, точные, как у человека, привыкшего к тесным пространствам. Она забралась наверх одним плавным движением, не используя лесенку, и легла, закинув руки за голову. Потолок над ней был чистым — ни фотографий, ни вымпелов. Только маленький рисунок, сделанный чёрным маркером прямо на пластике: оса. Стилизованная, с распахнутыми крыльями.

Громов посмотрел на меня. Его улыбка стала мягче — и в ней появилось что-то, похожее на сочувствие.

— Не бери в голову, малой, — сказал он негромко. — Оса кусает всех новичков. Это у неё... ритуал.

— Понимаю.

— Нет, — он покачал головой, — не понимаешь. Но поймёшь. Главное — переживи первую неделю. А потом — первый вылет.

Что-то в его голосе изменилось на последних словах. Не интонация — плотность. Как будто слова стали тяжелее.