Дмитрий Филиппов – Собиратели тишины (страница 8)
– А на самом деле?
– А на самом деле могло быть что угодно. На базе ЛАНО были сформированы как стрелковые дивизии, так и отдельные полки в количестве десяти штук. И один из полков прорывался из окружения в районе Лужского рубежа. Крючков мог попасть в плен под Гатчиной, пойти на сотрудничество с немцами, эдакий «хиви», знаете… И быть на высоте «полтора» по другую сторону окопов. Тогда теоретически он мог видеться с женой под Гатчиной в декабре 1941 года. Или Крючков прорывался из окружения уже в октябре, и погиб в районе той же высоты. Или мог выходить в составе диверсионной группы и напороться на немецкий расчёт… Все что угодно могло быть. Я бы не хотел оказаться человеком, который наговаривает на героя войны. Но вся эта история очень непростая. На сегодняшний день ясно одно: Крючков никогда не служил в 189-й эсдэ, а значит не штурмовал высоту «полтора» в декабре 1941 года. И на это есть официальная бумага из ЦАМО.
– Военкомат в курсе?
– Да, я звонил Гнатюку.
– И?
– Да ничего, – зло ответил Головач. – Сиськи мнёт, мол, не наши полномочия. А чьи же тогда?
– Так зачем ты мне сейчас об этом говоришь?
– А затем, что завтра в администрацию придёт обращение от товарища Разметелева с просьбой захоронить Крючкова со всеми воинскими почестями на мемориале в Кондакопшино.
В 00:10 из штаба дивизии поступил приказ о выступлении полка для занятия исходного положения перед атакой. Само наступление должно было начаться в половине седьмого утра, но уже в два часа ночи стало понятно, что все идёт не так, как прописано на бумаге. Солдаты выстраивались поротно, толкаясь на тесном пятачке у Пулковской обсерватории, натыкались друг на друга в темноте, падали, ослабев от голода, нагруженные сверх меры ящиками с патронами, гранатами, запалами, флягами со спиртом, пулемётами, волокушами, прочим военным имуществом. Утоптанные тропинки, ведущие к траншеям первой линии обороны, не вмещали такого количества людей, роты уходили в сторону, прорываясь по целине, бойцы проваливались по пояс в снег и буквально вгрызались в каждый метр пути.
Стук винтовок и ящиков, скрип снега от сотен ног, разом пришедших в движение, приглушённый мат командиров, – весь этот поток звуков держал в напряжении, вызывая в душе солдата чувство растерянности, богооставленности.
Первый батальон только к шести часам утра начал занимать позиции на исходном рубеже напротив высоты «полтора», сильно отстали тылы с боеприпасами. Командиры взводов подгоняли своих бойцов, тут же в спешке разливали спирт в котелки, раздавали патроны и гранаты. Всеобщее возбуждение приглушало страх. Вся эта суета не могла ускользнуть от внимания немцев, по всей линии фронта в небо чаще стали взлетать осветительные ракеты. Проснулись пулемёты, на ощупь пробуя пристрелянные заранее точки.
Второй батальон опаздывал.
На командном пункте полка рвал и метал майор Никифоров, выговаривая в трубку командиру первого батальона:
– Я вам ноги поотрываю… Под трибунал захотел? Вы атаковать уже должны! Вы мне докладывать уже должны, что взяли высоту!..
Сосед справа – 296-й стрелковый полк 13-й стрелковой дивизии – начал наступление ровно в шесть тридцать; в районе Венерязи и хутора Туйполово затрещали станковые пулемёты из немецких дзотов, миномётные батареи противника открыли огонь по наступающим порядкам полка. А первый батальон у Никифорова ещё продолжал подготовку к атаке, второй батальон так и не добрался до исходного рубежа.
Зазвонил телефон на КП. Трубку сняла молодая телефонистка с глазами испуганного оленёнка:
– Товарищ майор, командир дивизии на линии…
Комдива Никифоров боялся как огня. В его присутствии словно камень царапал гортань, пропадали все заготовленные для доклада слова, и майор впадал в ступор, как кролик перед удавом.
На должность командира дивизии полковник Корнилов был назначен три недели назад, до этого служил в органах, был заместителем начальника 4-го отдела Управления НКВД по Ленинградской области, координировал диверсионно-разведывательную работу. Он никогда не кричал на подчинённых, говорил спокойно, менялись лишь уровни металла в голосе. Но за каждым его словом таилась нешуточная внутренняя сила и готовность стереть в порошок любого, кто встанет у него на пути. Сам сухопарый, высокий, с зачёсанными назад густыми тёмно-русыми волосами. Взгляд его холодных серых глаз из-под густых бровей не казнил, не миловал, не оценивал; наоборот, казался пустым и равнодушным. Но если Корнилов разочаровывался в человеке – тот переставал для него существовать, от такого человека полковник немедленно избавлялся, без жалости и сомнений.
Во время короткого разговора Никифоров вытянулся в струну, лысина и щеки его покрылись багряными пятнами. Он не пытался объяснить задержку атаки, а отвечал только «никак нет» и «так точно». Положив трубку, он тяжело сглотнул, повернулся к начальнику штаба майору Чечоту и с усилием выговорил:
– Первому батальону начать атаку, захватить высоту «полтора» и закрепиться на достигнутом рубеже.
И по тому, как он произносил, всем офицерам на командном пункте стало понятно, что Никифоров слово в слово повторил приказ комдива. Повисла тишина на КП.
– Зимин ещё не вышел на исходные, – ответил Чечот, не глядя командиру в глаза. – Ударим растопыренной пятернёй – людей положим.
– Атаку начать немедленно.
Артподготовки практически не было. Несколько мин просвистели над головой, разорвались вблизи немецких позиций – и всё. В небо взлетела жёлтая ракета, и первый батальон пошёл в атаку, распарывая утреннюю мглу гулким рёвом полутора сотен глоток. Оставленные позиции тут же заняла заградрота.
Солдаты бежали, прорываясь сквозь глубокий снежный наст, утопая, где до колена, а где по пояс, бежали навстречу смерти, орали от ярости, ужаса и ненависти к врагу, от безысходности своей солдатской судьбы; орали, чтобы выплеснуть из себя мерзкий страх, хоть на мгновение победить смерть.
Вот споткнулся и упал пожилой боец, отлетели в сторону очки. Он привстал на колени, начал шарить руками вокруг себя. К нему подбежал лейтенант, поднял его и резким движением толкнул вперёд.
– Я не вижу ничего, не вижу…
– Вперёд!
Лейтенант успел крикнуть, успел ненароком раздавить очки солдата, успел обернуться назад, чтобы окинуть взглядом свой взвод, – и поймал затылком пулю снайпера. Ноги его подогнулись, он рухнул лицом в снег, но пожилой боец этого уже не видел. Солдат стал слепым и лёгким, бежал, не чуя под собой земли, бежал вперёд, видя в этом единственный смысл своей огромной и такой драгоценной жизни.
Линию заграждений преодолели легко, в некоторых местах снежный покров подступал практически к верхней нитке колючей проволоки, её оставалось только перешагнуть, но как только батальон пересёк невидимую линию, определённую для себя немецким пулемётчиком, ожили дзоты, выкашивая косоприцельным огнём ряды атакующих.
Батальон упал в снег и замер. Ни деревца, ни кочки, чтобы укрыться от огня.
Как только пулемётчик уложил бойцов в снег, со стороны дороги, соединяющей Синду и Новые Сузи, заработали миномёты. Немецкий корректировщик сидел в блиндаже на высоте «полтора», тут же сообщал в дивизион поправки, поэтому снаряды ложились точно. Бойцы первого батальона ползком старались рассредоточиться, не сбиваться в кучи, но при каждом движении оживал пулемёт и настильным огнём лупил по неподвижному батальону. Раскалённые пули рикошетили от снега и со свистом взмывали в небо.
Спустя час двадцать пошёл в атаку второй батальон, пошёл на Кокколево в лоб, и сразу же за противотанковым рвом был так же уложен в снег. Бойцы пытались отхлынуть назад, в спасительный ров, невзирая на окрики командиров, но были остановлены предупредительным огнём заградроты. Засвистели пули над головой. Вперёд, только вперёд.
Наступил рассвет.
Батальоны до вечера пролежали в снегу. Немцы не жалели мин и патронов, не давая возможности подняться в атаку. Солдаты зарывались в снег под огнём противника, оборудуя узкие щели, начали вести беспокоящий ружейный огонь. Пулемётные расчёты сооружали гнёзда из трупов убитых товарищей, огрызались, поливая дзоты огнём.
По всему полю разлился тошнотворный на морозе запах крови и пороха.
Связь работала через раз. Осколки мин регулярно перебивали провода, связисты под непрекращающимся обстрелом делали скрутки, но хватало ненадолго.
– Почему не атакуете? – кричал Никифоров в трубку.
– Нам не подняться, товарищ майор… Головы не поднять, – докладывал Зимин, командир второго батальона. – Где артиллерия? Срочно артиллерия нужна. Я уже полбатальона здесь оставил…
Чечот набирал артиллеристов.
– А что я сделаю? – зло высказывал в трубку командир дивизиона 431-го артиллерийского полка. – У меня по два снаряда и восемь мин на ствол. Я даже пристрелку грамотно произвести не могу. Не бывает чудес!
Как только начало смеркаться, из дивизии прислали в помощь три лёгких танка Т-26. Один из них, преодолевая противотанковый ров, провалился под снег и завяз в воронке. Немцы тут же сосредоточили на нем миномётный огонь. Это дало возможность батальонам провести перегруппировку и закрепиться на достигнутых рубежах. Первый батальон силами одной роты начал обходить высоту «полтора» с восточной стороны, стараясь зайти в мёртвую зону для немецких пулемётов. Второй батальон ползком двинулся по направлению к северной окраине Кокколево.