Дмитрий Ежов – Стрелец (страница 17)

Я, как и Михаил, был поражен, как быстро (всего за одну ночь) защитники крепости возвели столь массивное сооружение, поставившее под вопрос наступление врага. И ливонцы поняли это: пики Колыванского полка тревожно заколыхались, отряды, поддерживающие их, на мгновение вообще остановились, но все же движение вражеских пешцев продолжилось.

Крепость продолжала хранить молчание. Молчала она и когда колыванцы подошли на расстояние в пятьдесят шагов. Молчала, когда до стен осталось сорок шагов, потом тридцать. И вот уже ливонцы опустили пики, а их сапоги ступили на гору битого камня, оставшегося от крепостной стены. Казалось, что сейчас они поднимутся и ворвутся в крепость, но именно в этот момент Лаис ожил: сразу восемь пушек, стоящие на деревянной стене, изрыгнули из своего чрева свинцовую дробь, которая начала пронзать, рвать и калечить немецкую плоть.

После пушечного залпа первые ряды Колыванского полка легли как шли, и было видно, что больше они уже никогда не встанут. Их товарищи тут же начали отходить, но им вдогонку полетели пули, выпущенные стрельцами Кафтырева. Колыванский полк при этом не побежал, а, сохраняя строй, медленно отступал, несмотря на витающую в воздухе смерть. Надо отдать должное, мужества им не занимать: я видел, как их знамя дважды падало наземь, но каждый раз вздымалось опять. Благодаря своему хладнокровию остатки полка смогли отойти на безопасное расстояние, где огонь из пищалей им не мог нанести урон, а крепостные пушки уже не обращали на них внимание³⁵.

Второй залп раздался с деревянной стены, и в рядах сопровождавших колыванцев пешцев появились прорехи, вызванные большими взрывами. После этого начался общий отход ливонской рати. А крепостные пушки тем временем открыли огонь по турам, стараясь заткнуть глотки ливонских пушек, начавших стрелять по крепости. В этом поединке двух нарядов Бог оказался на нашей стороне: две ливонские пушки удалось разбить, а у остальных поубивало пушкарей.

Пока огонь крепостных пушек был сконцентрирован на турах, пешие ливонские полки смогли отойти в лагерь. Тут же к ним подъехал на белом аргамаке в дорогом червленом доспехе воевода с накинутым на плечи плащом с изображением ливонского креста в золотом обрамлении и начал, судя по всему, требовать возобновления атаки. Я не знал, что вижу в этот момент самого Якоба Кеттлера, магистра Ливонского ордена, старающегося посылами и угрозами возобновить атаку на крепость. В своих стараниях магистр ударил плетью одного воина из Колыванского полка, и это чуть не стоило ему жизни: весь полк как один направил против него свои пики, и их поддержали остальные пешцы. Вскоре северная часть ливонского лагеря превратилась в ощетинившегося ежа – немецкая пехота в этот день войну закончила.

Видя всё это, защитники Лаиса устроили ликование, и мое сердце радовалось вместе с ними. Противник был отброшен, и ничто не могло заставить его вновь пойти в атаку – это была победа, добытая малой кровью.

Довольные и радостные, мы вернулись в свой небольшой лесной лагерь, где я в подробностях стал рассказывать о всем увиденном сегодня обступившим меня воинам. По лагерю тут же пошли шутки и шапкозакидательские разговоры, стало настолько шумно, что Михаил всерьез забеспокоился – не обнаружат ли нас ливонцы.

Михаил полагал, что ливонцы начнут долгую осаду и нам придется еще несколько дней провести у них под боком, а значит, нужно блюсти осторожность. Однако утром дозорные донесли, что ливонцы снимают лагерь и расходятся в разные стороны: на север к Колывани пошла большая часть пешцев; на запад к Полчеву³⁶ с большей частью войска пошел сам магистр; на юг к Риге подались конные наймиты.

– Видать, немцы вчера всерьез рассорились, но это нам только на руку, – сказал сотник, выслушав дозорных, а затем обратился ко всем стоящим рядом: – Пешцев догонять нам не с руки, магистра не достать, а вот наймиты как раз мимо нас пойдут, вот им мы устроим встречу.

Сказав это, Михаил отвел меня с Петром в сторону и рассказал, как планирует атаковать немцев.

Гауптман ганноверских рейтар Берхард Шульц ехал в благостном расположении духа: прошедшая кампания сложилась для его людей как нельзя удачно – они получили, хоть и не без труда, хорошее жалование, а в бою им поучаствовать так и не довелось. Кроме того, в обозе было много товара, который удалось позаимствовать у местных крестьян и у одного незадачливого купца. Правда, из-за этого обоза приходится ползти как черепахе, но как известно – свой карман не тянет.

Но Берхарда Шульца сейчас заботило только одно – как он будет тратить заработанное серебро в таверне «Якорь», что стоит в Рижском порту. Особенно гауптману вспоминалась жена трактирщика Анна, что оказала ему недвусмысленное внимание, когда он в первый раз зашел в таверну четыре месяца назад после высадки его сотни в порту. Весь поход Берхард ждал, когда сожмет в своих руках ее колышущуюся грудь и отлично проведет с ней время, попивая пиво, закусывая его хорошо прожаренным каплуном.

«Эх… Хорошо все же, что я привел своих ребят в эти края!» – успел подумать Берхард Шульц, прежде чем пуля пронзила ему грудь, растворяя в воздухе все его мечты.

Гауптман был не единственным, кто получил свинец в награду за свои труды в этот момент. Десятки рейтар распрощались с жизнью, а вся кромка леса покрылась пороховым дымом, выпущенным сорока пятью пищалями.

Не дожидаясь, когда дым рассеется, я подхватил свою пищаль и побежал к краю поляны, который был назначен местом сбора полусотни после начала атаки. В этот момент раздался голос зурны и на дорогу выехал Михаил, возглавляющий атаку своей сотни на опешивших немцев.

– Бегите быстрее!!! Второй немецкий отряд недалеко!!! – крикнул я своим людям.

Я бежал словно гончая, и даже выскочивший мне наперерез немец меня не остановил. Он получил от меня прикладом пищали по голове и распластался на земле между двумя соснами, а я даже не замедлил своего бега. Вскоре я оказался на краю леса и увидел, как в сотне шагов от меня строится в боевой порядок второй немецкий отряд, намеченный нами для атаки. Было ясно, что через несколько минут они пойдут на помощь своим товарищам, и мне было просто необходимо задержать их до подхода Михаила, благо моя полусотня уже догнала меня.

– Заряжай!!! – крикнул я задыхающимся голосом и первым засунул пыж в ствол пищали.

Через минуту все пищали были заряжены, и как раз вовремя – немецкий отряд начал движение в нашу сторону. Они ехали осторожно, ожидая появления противника, но нас при этом они не видели.

Тем временем сюда начали подъезжать десятки Гдовской сотни во главе с полусотником Петром.

Увидев воочию врага, ливонцы обрели цель для атаки и начали разгоняться для удара. Они хорошо шли – было видно, что это опытные воины, побывавшие не в одной битве, к тому же у каждого были ручные пищали, дававшие им преимущество. Однако залп моей полусотни привел их ряды в расстройство и позволил Петру начать атаку. Но опытные немцы, видя, к чему все идет, повернули коней и помчались к своему обозу, отстреливаясь из пищалей, и тем самым смогли оторваться от преследователей. Опыт же нашего врага проявился еще и в том, что пока они готовились к атаке, обозные телеги были поставлены поперек дороги, образовав стену с проходами. По этой причине устроить разгром немцам не получилось: как только они проехали обоз, проходы за их спинами были закрыты, преградив дорогу гдовцам.

Даже за сто шагов был слышен крик злости и отчаяния, изданный Петром. В этой атаке было потеряно от огня врага восемь сынов боярских с послужильцами, а немцам все равно удалось уйти. Хотя я считал, что бой был удачным, ведь предо мной лежало девятнадцать немецких воинов, сраженных моими людьми, да и обоз оказался в наших руках. Подъехавший чуть позже Михаил, несмотря на потери, был такого же мнения, что и я.

Осмотревшись вокруг, сотник решил время зря не тратить и послал в лес за заводными конями, дабы как можно быстрее отправиться к Юрьеву. Вскоре захваченный обоз тронулся в путь под защитой Гдовской сотни, но я решил остаться, памятуя о Тетерине.

– Я тебя понимаю, но как мне тебя здесь оставить? – задумался Михаил. – Что мне сказать в Юрьеве? Недобрые языки скажут, что я тебя бросил, а это нанесет моей чести урон и придется ее отстаивать в поединках.

– А ты скажи, что оставил меня следить за ливонцами, ведь с магистром осталось еще много людей: мало ли куда они решат пойти, – ответил я.

– Это верно – ливонцев без пригляда оставлять нельзя, но слухи нехорошие все равно пойдут, – сказал Михаил. – Ну да черт с тобой, оставайся, но если что-то пойдет не так – уходи к Лаису, он ближе.

На том мы и порешили, и я, собрав свою полусотню, отправился в сторону Полчева, где собирались остатки ливонского войска. Однако не успели мы отъехать и ста шагов, как нас догнал Петр и передал кошель с ефимками.

– Это ваша часть добычи, – пояснил полусотник. – Удачи вам. Возвращайтесь живыми.

Сказав это, Петр развернул коня и поехал догонять свою сотню, а мы продолжили свой путь.

Полчев находился в сорока верстах от Лаиса, то есть всего в одном переходе, но моему малому воинству пришлось пробираться лесом, и это серьезно нас задержало. В итоге нам пришлось устроить лагерь на полпути, но чрезмерно таиться мы не стали: был разведен огонь и сварена горячая каша – первая нормальная еда с момента выхода в поход, а то моченое зерно изрядно приелось, да и животы у нас начали болеть. Кроме того, у огня погреться тоже не мешало, и хоть декабрь, перевалив за половину, и снегом нас ни разу не радовал, теплой погоду было назвать сложно.