Дмитрий Емец – Трава была зеленее, или Писатели о своем детстве (страница 50)
На этот раз уже это был очень худой взрослый соседский дяденька с седыми волосами, впалыми щеками и глазами навыкате. Он почему-то пытался вселиться к нам в квартиру и забрать себе все наши книги, картины, старые серебряные ложки и даже крошки со стола. А когда у него это все не получилось, очень на нас обиделся.
Перед ним — я уж и думать не стала — извинилась сразу же. Мало ли, что там может взбрести обиженным дяденькам в голову. Уж лучше извиниться от греха и держаться потом подальше.
Дяденька меня, конечно, не простил, стал по всему городу развешивать объявления о том, что я — настоящая бандитка, а со мной стал стараться нигде не встречаться. Думаю, он просто испугался. Наверное, почувствовал, что я уже готова проявить все свое миролюбие и побить его по-настоящему.
Но я этого даже и не успела, потому что он внезапно умер.
Кажется, это было летом. Примерно 21 июля. Но к этому я уж точно не имею никакого отношения. Дай бог ему на том свете спокойствия.
И жалко, конечно, что он умер — мог бы ведь и пожить еще некоторое время.
Да, видно, не смог.
Ксения Драгунская
Интернациональная дружба
Когда я была маленькая, в школе я была членом КИДа.
Это сейчас люди из разных стран спокойно дружат, переписываются и ездят друг к другу в гости.
Раньше с этим было сложно. То есть все тоже друг с другом дружили, но как-то на расстоянии.
Зато в каждой школе непременно был Клуб интернациональной дружбы. Сокращенно — КИД.
И вот однажды президент этого самого КИДа Дима Халангот объявляет:
— После шестого урока заседание, надо обсудить важные вопросы и задачи.
Лукьянову неохота оставаться после уроков, и он говорит:
— Я и так со всеми интернационально дружу. У нас в коммуналке Саитовы — татары, Цогоевы — осетины, и дядя Жора еще, который в будке обувь чистит, он этот, как его, забыл… Древняя нация.
(Лукьянов жил в маленьком старом доме рядом с Центральным рынком. Теперь вместо этого дома — метро «Цветной бульвар»).
— Не умничай, — строго сказала Саломатина из десятого «А». — Саитовы, Цогоевы и дядя Жора — наш советский народ. Ничего с ними не случится, у них и так все хорошо. А вот везде, во всем мире, негров угнетают расисты и капиталисты. И мы как члены клуба интернациональной дружбы должны им помогать.
Наша школа находилась на Самотеке во дворах. Она и сейчас там стоит.
А рядом с нашей школой, ближе к Садовому, был дом, где жили работники иностранных посольств и фирм. И негры в том числе. И вот негры действительно были какие-то очень грустные, в меховых шапках. Даже не в настоящих меховых, а в каких-то таких, из того же материала, из какого мягкие игрушки делают. Когда из-под такой ушанки, из меха мягких игрушек негритянская физиономия виднеется — ну очень грустно выглядит.
Мы даже это обсуждали как-то с одноклассниками:
— Холодно в Москве, темнеет зимой рано, с бананами то и дело перебои.
— Зато никакой капиталист не достанет, а у нас в Советском Союзе неграм ото всех почет и уважение.
— Все равно. Вернутся на свои родины и опять будут угнетаемые. Вот они и грустят.
После шестого урока мы собрались на заседание КИДа и стали думать, как помочь бедным, несчастным неграм. Лукьянов говорит:
— Давайте пригласим к себе немного угнетаемых негров из настоящей Африки. Поживут, отдохнут. Мы их в Кремль сводим. А они потом нас в Африку пригласят. Здорово же!
— Это сложно, — решила Саломатина.
— Тогда давайте им что-нибудь пошлем. Матрешку, малиновое варенье. Затеем переписку, подружимся.
(Это я сказала, потому что приглашать к себе угнетаемых негров мне не очень хотелось, да и мама не разрешит, а письмо и посылка с гостинцами — как раз то, что нужно. Вроде мы о вас помним, все хорошо, рот-фронт, дружба-френдшип).
Халангот говорит:
— Это долго. Еще потеряется посылка, да и варенье в дороге прольется. Давайте лучше устроим торжественную линейку и прочитаем стихи про мир и дружбу.
— Да, точно, — обрадовалась Саломатина. — Линейку солидарности! В общем, от каждого класса надо выбрать по одному человеку со стихотворением, и все — в пятницу читаем. Не забудьте надеть парадную пионерскую форму.
— Глупость какая! — сказала моя мама, когда я стала собираться на линейку дружбы и солидарности. — Ничего себе дружба — людям плохо, у них болезни, голод, война, а их так называемые друзья собираются и читают стихи. Вот представь себе — ты заболела, у тебя температура, болит горло, а мы с Дениской, вместо того чтобы пойти в аптеку или вызвать врача, встанем рядом и начнем стихи декламировать с выражением…
Честно говоря, я тоже никак не могла понять, почему от чтения стихов в актовом зале неграм в далекой Африке должно стать лучше. Но все-таки в пятницу утром вся школа, с первых классов по десятые, надела парадную пионерскую форму и выстроилась в актовом зале читать стихи.
— За мир без войн идет движенье, и заменить повсюду нужно оружие уничтоженья — уничтожением оружья!
Или вот это, мое любимое, про то, какие американцы плохие, а мы — хорошие:
— Они готовят новую войну, и бомбой атомной грозят они народам, а мы растем спокойно в вышину, под нашим тихим, мирным небосводом. Они пускают доллар в оборот затем, чтоб дать оружие убийцам, а мы свой рубль даем наоборот, чтобы построить школы и больницы!
Я никогда не понимала, почему, чтобы построить школы и больницы, надо как-то «наоборот» давать рубль. Что такое — «рубль даем наоборот»? Рубль, что ли, наоборот? Это как? Другую какую-то деньгу, не рубль, а наоборот? Или все-таки рубль, но как-то вверх тормашками? А где у рубля тормашки вообще-то? Или — даем наоборот? В смысле, отнимаем? Непонятно…
Но до сих пор, когда я вспоминаю эти строчки, мне хочется смеяться и плакать одновременно. Хорошие, значит, стихи, душевные очень.
Прочитали мы стихи, нам похлопали, и мы пошли из школы домой.
И вот вы не поверите!
Идем мы такие по Большому Каретному, а навстречу — целая ватага негритосов в ушанках из меха мягких игрушек, и они все до одного совершенно не унылые — веселые такие, играют в снежки и смеются своими белыми-белыми зубами.
Подействовали, значит, стихи-то!
Мужское воспитание
Однажды, когда я была в первом классе, моя мама уехала на две недели в командировку, в Германию и Чехию. Тогда эти страны вот как назывались: ГДР и Чехословакия.
Со мной остался мой старший брат. А брат мой здорово старше меня, на целых пятнадцать лет, и когда я была первоклассницей, он уже вовсю учился в университете. Студенты обычно любят после занятий веселиться, пить пиво с друзьями, говорить про интересное. А тут надо забирать из школы и кормить какую-то сестру, делать с ней уроки, писать палочки и крючочки. Одно сплошное занудство.
У моего брата был друг Коля. И вот, чтобы я им не надоедала, не мешала и не путалась под ногами, они меня пугали.
Они грозились отдать меня в Суворовское училище. Вернее, они даже не грозились, а просто спокойно так говорили между собой:
— Да, мундир ей очень пойдет.
— Ну что, когда отвезем?
— Пожалуй, в среду с утра.
— Да… А что, хорошо…
— Там дисциплина…
Тогда я еще не знала, что в Суворовское училище девчонок не берут, и страшно боялась, что они меня и правда отправят туда. И сидела тихо, как мышь, просто пикнуть лишний раз боялась.
Другая шутка была про близкую свадьбу.
Этот Коля сказал, что, когда я чуть-чуть подрасту, он тут же на мне женится и целыми днями будет заниматься со мной математикой и кормить одним сплошным молочным супом.
Ничего себе будущее!
А они опять же спокойно так обсуждали:
— Ну что, Алла Васильевна возвращается, и я сразу сватаюсь, да? Ты-то за меня тоже словечко замолвишь, правда?
— Конечно, о чем разговор, я думаю, она возражать не будет. Ты парень толковый, серьезный, из хорошей семьи.
— Да… Девчонка хоть молочный суп есть приучится, математику любить…
Больше всего я боялась, что Коля, который то и дело забирал меня с продленки вместо брата, скажет моим одноклассникам, что собирается на мне жениться, и меня задразнят.
Но про Суворовское училище они говорили чаще, готовили меня к отправке на военную службу и даже научили старинной солдатской песне со странными, бессмысленными словами:
— Тело вскрыли и зашили! Кровь из тела утекла! Белой крови в тело влили! Эх, такие, брат, дела…