Дмитрий Емец – Трава была зеленее, или Писатели о своем детстве (страница 49)

Сразу три аккуратные девочки накручивали мои длинные и очень красивые волосы на эти колючие шарики. А надо сказать, что длинные волосы в нашей компании были на вес золота. Тем, кто мог похвастаться косами, завидовали отчаянно и страстно. Я даже помню, как не очень-то добрая девочка Лена из дома напротив пригрозила другой девочке Ане отрезать ее косу ночью, пока Аня спит. Это выглядело таким страшным злодейством, что девочку Лену все немного после этого стали побаиваться.

Мне очень повезло: у меня были красивые густые волосы ниже пояса. Да еще и светлые. То есть я была настоящей принцессой, без всяких там натяжек и снисхождений.

И вот доказательство этой бесспорной принадлежности к почти небесному племени принцесс накрутили на «бигуди». С сиреневыми цветочками в центре колючих шариков.

Счастливо я посмотрелась в зеркало: цветочки покрывали мою голову практически как корона.

Для верности предприятия мальчишки сбрызнули мне голову водой из брызгалок, потому что кто-то припомнил, что его мама именно так и делает — накрутит утром волосы и брызгает на них из брызгалки. Потом из нее же брызгает водой на белье, которое гладит, — получается, очень мудро поступает: делает два дела одновременно — и прическу, и глажку белья. Мы все восхитились этой мамой, и я даже решила, что, пожалуй, когда вырасту, тоже так попробую. Потом, кстати, я поняла очень важное: главное тут даже и не скорость, а чувство юмора. Оно, как капитан корабля, должно покидать нас последним.

Минут через 10, которые положено подождать, пока волосы завьются локонами, мы решили, что пора смотреть на результат.

Но репейник волос не отпускал.

Напрасно три аккуратные девочки кололи пальцы и пытались расплести то, что только что накрутили. Напрасно веселый шутник Дима Рыбаков из первого подъезда предлагал «просто дернуть, да и все дела».

Прошло довольно много времени, пока мы не поняли, что репейник, которым мы восхищались вначале, что он так отлично держит волосы, отдавать их назад не собирается. Друзей стали звать по домам. Стало грустно и пусто. Верная подруга Алла перекинула мою руку себе через шею, как будто у меня болела нога и я не могла идти сама, и мы вместе пошли к моей маме, надеясь, что она пока еще молодая, и то самое чувство юмора ее еще не покинуло.

Мама встретила нас оладушками со сметаной и недоумением. Когда мы немного оладушками утешились, она решительно взяла ножницы и, даже не пытаясь распутать тугие репейные узлы, отстригла мне всю мою невиданную красоту — доказательство того, что я была принцессой.

Произошло это очень быстро, я даже не успела расплакаться.

А Алла строго сказала, что раз так все вышло, теперь мне придется превратиться из настоящей принцессы в настоящего бандита.

Что же, пришлось так и сделать.

Как я стала бандиткой

Настоящей бандиткой я стала довольно для себя неожиданно. То есть я ею уже была, а сама еще об этом ничего и не подозревала.

Некоторые тенденции к этому я, конечно, проявляла с раннего детства.

Например, когда мне было года четыре, меня постигла первая любовь — бескомпромиссная, отчаянная, полная самоотречения и жертвенности. Полюбила я участкового милиционера по имени Андрей. Мне очень хотелось помогать ему во всем, а особенно в отлавливании преступников. Я даже готова была сама стать преступницей, а потом помочь ему меня отловить. Однажды я оборвала все листья с куста сирени у подъезда и понесла их любимому, спрятав в кулаках за спиной. «А что, — начала я издалека, — посадят ли в тюрьму тех, кто обрывает листья у беззащитных растений?» — «Конечно, — подтвердил мои надежды милиционер Андрей. — Обязательно посадят». — «А вот! — выпалила я и выставила перед собой руки с листьями, как, наверное, смелый ковбой выхватывает пистолет из-за пазухи. — Вот доказательство преступления!» А потом уже интригующе добавила: «Я могу вам и преступника показать, я ведь знаю, кто это…»

Но до преступников дело не дошло. Милиционера Андрея перевели на другой участок, и больше мы никогда не виделись.

Так вот, однажды меня вызвали перед всем классом первым «Б» французской школы номер 33 и потребовали немедленно извиниться перед какой-то девочкой за то, что я побила ее в туалете.

Как я не помню имени этой девочки, так я не помню и того, что ее побила.

Более того, подозреваю, что этого и не было вовсе.

Думаю, она попросту придумала, что я ее побила. Например, для того, чтобы обратить на себя внимание. Такое бывает. Или для того, чтобы оправдаться. Например, накатила на нее вдруг неимоверная тоска, как на князя Гвидона, и она расплакалась посреди класса. И вместо того, чтобы честно признаться, что плачет без всякого реального повода, испугалась и придумала тут же это бессмысленное вранье — что ее побили. «Кто?! Кто тебя побил, бедное дитя?!» — заголосила наверняка учительница. И девочка, имени которой я не помню так же, как не помню и ее лица — только коричневые банты на куцых косичках, подняла неуверенно руку и указала пальцем на меня.

А я в этот момент ничего и не знала. Даже, может быть, стояла к ней спиной. И думала совсем о другом…

Тем не менее по свойственному мне с детства миролюбию, я подошла к ней и прощения попросила. Но добавила, конечно, что ничего вообще-то плохого не делала. Учительница разволновалась и запричитала, что я мало того, что бью детей, так еще и вру как сивый мерин. Сравнение с сивым мерином меня даже и не обидело, но вот то, что мне не поверили, сильно смутило. Учительница потребовала еще раз, уже погромче попросить прощения у девочки, чтобы все слышали. Я попросила его еще раз погромче, так, что теперь уже слышали все наверняка, даже и в соседних классах. А может быть, и на Пантелеевской улице. И я опять повторила, что не била никого.

Учительница от этого окончательно расстроилась, сокрушенно прошептала: «Настоящая бандитка…», и меня тут же исключили из октябрят.

Это было странно и очень несправедливо.

Но довольно быстро после этого наступило лето, и я поехала, как всегда, к любимому моему дедушке в Алма-Ату, где в огромном саду созревали самые разные растения, в том числе и совершенно неизвестные науке, потому что они появлялись в результате неистощимой фантазии жены моего дедушки. Там, например, росла яблоня, у которой все ветки были разного сорта, а на одной и вовсе росли лимоны. Правда, со вкусом яблока.

К осени я вернулась в Москву и пошла в другую школу. Очень хорошую. Класс у нас был дружный, и много чего у нас происходило веселого. Но и странности все же случались.

Так, однажды, классе в пятом, меня неожиданно вызвали к доске.

И тут надо сказать, что у меня была подружка — Юля Гнездилова. Юля была девочка очень тихая и умная, она много читала, и от этого у нее даже стало портиться зрение, и она ходила в очках. Мы с Юлей постоянно обменивались книжками, читали взахлеб: и в транспорте, и дома, и перед сном, и вместо сна, и по дороге в школу, и на переменах, едва успевая дождаться конца урока… Один раз, я помню, к нам подошла наша одноклассница и что-то спросила, но мы ей сказали оставить нас в покое. Так и ответили: «Отстань от нас, Иванова! Не видишь? Мы заняты!»

Иванова обиделась, но ушла.

И вот на следующий буквально день нас с Юлей вызывают к доске.

Наша классная руководительница Зоя Анатольевна стоит со скорбным лицом, а мама Ивановой с разметавшимися волосами, полная праведного гнева и справедливого возмущения, на нас кричит.

Оказалось, что нас обвиняют в том, что мы с Юлей эту самую Иванову побили! В туалете.

То есть в моей жизни это случилось уже второй раз — меня обвиняли, что я побила в туалете девочку, хотя я точно помнила, что этого не было.

И не в туалете тут дело.

И, видимо, не в этих девочках.

Снова встал вопрос о том, что надо публично просить прощения.

Юля была, как я уже сказала, тихой, но очень упрямой. Едва слышным голосом она наотрез отказалась признавать свою вину, вспомнила пионеров-героев, которые даже под пытками не раскрывали тайны нашей армии фашистам во время войны, и твердо пообещала поступить так же, как и они, хоть ее режь.

Передо мной же опять встал вопрос: со свойственным мне миролюбием я была готова признать свою несуществующую вину, но после высказанной решимости Юли не отступать и не отдавать врагу ни пяди родной земли поняла, что не смогу.

«Настоящие бандитки!» — кричала на нас мама Ивановой, а я отметила, что слышу это в своей жизни второй раз, и приготовилась к тому, что сейчас нас с Юлькой исключат из пионеров, что было бы настоящим позором.

Но из пионеров нас не исключили, потому что пришла директор школы и позвала нескольких девочек к себе для доверительной беседы о раннем курении.

Девочки пока еще курить не начали, но именно после этой беседы, как мне кажется, твердо решили обязательно начать. Пусть ценой тошноты и зеленого цвета лица, пусть ценой головной боли и ужасного запаха изо рта — главное было выполнить как можно больше из того, в чем нас всех обвинили.

Иванову, правда, бить мы не стали. Хотя хотелось, конечно, что уж скрывать.

Она потом ушла из нашего класса. Кажется, в новой школе у нее отношения тоже как-то не сложились.

Уж не знаю, били ее там или нет…

Но самое удивительное, что потом, много лет спустя, меня и в третий раз обвинили в том, что я кого-то побила.