Дмитрий Емельянов – Тверской баскак. Том 4 (страница 48)

«Вот такой он странноватый облик монгольского мира! — Не могу удержаться от иронии. — Муж умер, а вдова через полгода уже замужем за его сыном!»

И тут дело вовсе не в большой и страстной любви, а в традициях, выработанных жесткими принципами кочевого выживания. Женщины в одиночку не способны выжить в дикой степи, и потому их, как и имущество покойного, разбирают его братья и сыновья. Желание женщины никто не спрашивает, и все происходит до чудовищности бесчувственно и прозаично. Это вполне понятно, а удивительно здесь совсем другое! По монгольским законам, несмотря на казалось бы бесправное, рабское положение, в роковые моменты истории монголы доверяют именно женщине. На период безвластия после смерти одного и до воцарения нового правителя вся власть в стране остается в руках именно женщины — вдовы почившего хана. Их имена вошли в историю, это и Дорогене на четыре года захватившая престол империи, и Огул-Гаймыш три года просидевшая на троне, и вот теперь Боракчин-хатун.

Я знаю, что в реальной истории она продержалась чуть больше года. Сама ли она отравила Улагчи или это сделали люди Берке, неизвестно, но она точно захотела этим воспользоваться и посадить на трон Золотой Орды своего новорожденного сына от Тукана. Монгольская знать в этом желании ее не поддержала, и она, понимая что в живых ее не оставят, хотела бежать за помощью к Хулагу в Иран, но увы… Берке ее опередил, и Боракчин была схвачена и казнена.

По моему мнению, причина этой жестокости кроется в той лютой ненависти, что Берке испытывал к вдове брата. Ведь он сам хотел жениться на ней и по сути стать регентом при малолетнем Улагчи, но Боракчин отказала ему и, выбрав более молодого Тукана, показала всем, что собирается править сама. Такого не прощают, а уж люди подобные Берке там более.

Стоя сейчас на коленях, я думаю, что вариант реальной истории мне не подходит. Куда выгоднее для меня смотрится на троне Боракчин. Во всяком случае, эта женщина достаточно умна и не настолько мелочна, и злопамятна как Берке. К тому же на нее у меня есть мощный рычаг влияния в лице Иргиль, ставшей для ханши и лекарем, и наперсницей, и близкой подругой. Чтобы этот статус кво не менялся, необходимо выполнение одного наиважнейшего условия, чтобы маленький Улагчи не умер, а продолжал жить и сидеть на троне. И вот тут я бессилен. Приставить к нему охрану я не могу, а если бы даже и мог, кто сказал, что его отравили, а может он сам помер от какой-нибудь болезни. Мало-ли тут крутится всякой заразы!

Все это я продумал за те полтора месяца, что плыл сюда по Волге. Продумал и понял, не надо ставить на сохранение жизни Улагчи, а надо постараться провернуть все задуманное за тот срок, что он сидит на троне. То есть, у меня в запасе всего лишь год, чтобы столкнуть Золотую Орду в Великий поход на Запад.

Мягкий грудной голос Боракчин прерывает затянувшуюся паузу.

— Поднимись, консул Твери. Я позволяю тебе говорить.

Встаю и в соответствии с протоколом заряжаю длинное и помпезное приветствие юному вану, регентше и всем присутствующим в шатре высокородным нойонам. Затем прошу позволения внести подарки и, пока тургауды охраны складывают в центре шатра немалую горку из самых разнообразных вещей, осматриваюсь уже более тщательно.

Кроме царственной троицы на возвышении в торце шатра, вижу еще сидящих вдоль стен представителей высшей монгольской знати. Все они сейчас с интересом рассматривают подарки, а я для себя отмечаю присутствие Бурундая и Турслана Хаши.

То, что Бурундай не уехал кочевать в степь, а остался в Сарае дожидаться меня, уже дорого стоит, а в купе с тем, что Турслан тоже поднялся до высот ханского шатра, так и вообще настраивает меня на позитивный лад.

«Если удастся заручиться поддержкой этих двоих, — мысленно усмехаюсь про себя, — то мой план просто обречен на успех!»

Несмотря на вольности в мыслях, я предельно сосредоточен и слежу за всем что происходит в шатре. Мысленно отмечаю то, с каким вниманием присутствующие оценивают каждую внесенную вещь, как издали пересчитывают рулоны дорогого сукна, предметы в серебряных и фарфоровых сервизах, ларцы с золотыми монетами и украшениями. Последним, вызвав всеобщий завистливый вздох, внесли большое зеркало в позолоченной раме. Большое, конечно, по меркам нынешнего времени. Зеркальный прямоугольник двадцать на сорок сантиметров — это пока предел моих технологий, но здесь в Золотом Сарае он по-прежнему стоит безумных денег и является олицетворением роскоши и богатства.

Телохранители ставят зеркало рядом с общей кучей, и я почтительно склоняюсь в сторону трона, мол прими от своего подданого эти скромные дары, Великий хан.

Мальчика все эти взрослые вещи ничуть не заинтересовали, и со скучающим видом он откровенно зевнул. За него ответила его всемогущая регентша.

— Мы довольны тобой, консул Твери, и принимаем дары твои! — Ее губы изогнулись в капризной улыбке. — Есть ли у тебя какие-то просьбы к нам?

Я, естественно, заверяю малолетнего хана и его приемную бабулю, что всем доволен и никаких просьб у меня нет и быть не может.

На этом Боракчин посчитала, что официальная часть церемонии закончена, и жестом показала мне, что я свободен. Склонившись в благодарном поклоне, пячусь к выходу, думая при этом, что самая неприятная часть визита в Орду, слава богу, закончилась.

В большом шатре Турслана Хаши душно и жарко. Начало августа на нижней Волге еще то испытание, а в таком скопище людей и животных как Золотой Сарай и подавно. Одуряющая жара и несметные полчища мух днем с темнотой сменяются всепроникающей влажностью и мириадами мошки и комаров. Я даже затрудняюсь сказать, какое из этих двух зол хуже.

Мух полно и в шатре Турслана, но у монгол не принято обращать на них внимание, поэтому я тоже терплю и отгоняю только наиболее назойливых лезущих прямо в глаза. Напротив меня сидит сам грозный хозяин шатра Турслан Хаши, а чуть правее еще один гость сего войлочного уюта — легендарный воитель Бурундай.

Оба монгола молча и неспешно прикладываются к пиалам с кумысом, будто все здесь собрались только ради этого. С того момента, как мы обменялись приветствиями и расселись на дорогом иранском ковре, прошло уже минут двадцать, но с тех пор я не услышал ничего кроме прихлебываний и чмоканья губ. Начинать разговор опять-таки по монгольской традиции должен хозяин дома, поэтому я терпеливо жду. В этой гнетущей тишине вспоминаю, как сразу после приема в ханском шатре ко мне подошел Фарс аль Хорезми и, по-восточному витиевато поздоровавшись, предложил на днях поохотиться. Приглашение я, конечно же, с благодарностью принял, понимая, что сам Хорезмиец не то что не охотник, но даже оружия никогда в руках не держал.

«Он делает это не от своего имени, — с усмешкой решил я тогда, — потому как его хозяин параноидально осторожен и заранее подстраховывается на всякий случай».

Вечером того же дня я получил указание места встречи, и на следующий утро в сопровождении Прохора и Соболя я проскакал верст десять на юг, пока мы не добрались до кочевья Турслана на северном берегу реки Ахтуба.

И вот после всего этого я сижу в душном шатре и жду, когда же сиятельные монголы соизволят начать разговор.

«Ладно, — раздраженно ворчу про себя, — думаете одни вы знаете, как играть в эту игру⁈ Я вас удивлю, но мы тоже, знаете ли, умеем глубокомысленно помолчать!»

С важным видом подношу пиалу ко рту и делаю вид, что в жизни не пил ничего вкуснее. Так мы сидим еще минут пять, пока Турслан наконец не изрекает.

— Боракчин-хатун милостиво приняла тебя, Фрязин. — Он улыбнулся одними глазами. — Мы давно не видели ее в таком хорошем настроении.

Принимаю избранную подачу и задаю напрашивающийся вопрос.

— Я очень рад, что смог порадовать достойнейшую Боракчин, но мне интересно, что же печалит светлейшую регентшу?

— Страх! — Отвечает мне Турслан на полном серьезе и без всякого намека на иронию. — Боракчин боится за себя и своего еще не рожденного ребенка.

«Быстро они тут, — хмыкаю про себя, — ведь только-только вышла замуж за Тукана, а уже беременна».

Вслух же вновь выражаю удивление.

— Кого может бояться всемогущая ханша, ведь одно ее слово может поднять сотни тысяч всадников⁈

В ответ на эти слова получаю укоризненные взгляды обоих монголов, мол не переигрывай, а Турслан продолжает свою мысль.

— Страх вредит великим свершениям. Для любого большого начинания нужен хан, чей голос зажег бы в сердцах сыновей степи стремление к подвигам, а ребенок в руках боящейся собственной тени женщины мало годится для этой роли.

Скрытый за высокопарностью изложения смысл мне понятен. Бурундай предложил Боракчин-хатун объявить великий поход, но та не решилась, справедливо опасаясь, что далеко не все в Орде воспримут это известие с радостью, и Берке непременно этим воспользуется. Прошлый поход на запад был не слишком успешным, и вместо богатой добычи в кочевья привезли слишком много мертвых батыров. Новая неудача непременно пошатнет ее и без того неустойчивую власть, не говоря уж о том, что Берке может просто воспользоваться отсутствием ее сторонников в Золотом Сарае и банально отстранить ее от власти силовым путем.

Это непредвиденное обстоятельство меня озадачило. В моем плане само участие Бурундая уже гарантировало начало похода, а тут такая замятня. Кто бы мог подумать, что ум и осторожность Боракчин сыграют против меня. Быстро прикидываю, что можно сделать в этих условиях, а самое главное, что сказать сейчас этим двум «добрым мужам», что с интересом наблюдают за моей реакцией. Для них это еще одна своеобразная проверка моей изобретательности и удачливости. Выставляя мне новую задачу, они словно бы каждый раз проверяют — действительно ли этот парень так хорош, как о нем говорят, посмотрим, как он вывернется из этой ситуации.