Дмитрий Емельянов – Горе Побежденным (страница 18)

Если стрела уже сорвалась с тетивы и стреляет такой человек, как Джэбэ-нойон, то увернуться нет шансов. Чтобы успеть уйти с ее пути, надо обязательно начать движение чуть раньше, за миг до того, как разожмутся пальцы, спускающие тетиву. Поэтому взгляд венда не отпускал ни на секунду глаза стрелка. Они должны были предать своего хозяина и сказать, когда и куда пойдет выстрел.

Мгновение растянулось до бесконечности, и в голове венда начал отсчет невидимый метроном: «Рано. Рано. Сейчас!» Лава стремительно развернулся, убирая плечо за мгновение до того, как звякнула спущенная тетива. С шипением рассерженной змеи, стрела пролетела мимо, чиркнув оперением по рукаву стеганой куртки.

Под гул одобрения Лава поддел степного стрелка:

— Спокойнее, князь, не злись! Хороший выстрел требует холодной головы!

Ничто так не выводит из себя, как спокойная уверенность противника, а Джэбэ и так не мог поверить своим глазам — он промахнулся!

Вторая стрела нервно легла на тетиву, ноздри хищно втянули воздух, в узких прорезях глаз застыл лед. Игры в благородство закончились, наконечник стрелы, чуть качнувшись, выбрал цель — точно посередине груди.

«Тук, тук, тук», — метрономом застучало сердце, и взгляд Лавы замер на круглом скуластом лице, считывая все, что творится в голове стрелка.

Вот он — выдох, и яростная вспышка в самой глубине сознания: «Н-на!»

Тело венда начало движение еще до того, как эта команда достигла кончиков пальцев Джэбэ.

Тетива только щелкнула о кожу перчатки, а князь уже зло скривился, понимая, что вновь промахнулся.

После второго выстрела настроение отряда изменилось, и послышались восхищенные выкрики:

— Ты смотри, что делает!

— Ни в жизнь бы не поверил, если бы сам не видел!

Джэбэ протянул руку, и третья стрела легла на ладонь. Вот теперь игра пошла по-настоящему. Упрямая складка прорезала лоб степного князя. Маневр противника он уже раскусил, как и успел поразиться его потрясающей реакции.

«Думаешь, я такой простак, — не шевеля губами прошептал он, — я же вижу, что ты предугадываешь выстрел и движение твое начинается еще до начала. На чем ты меня ловишь: эмоции или какой-то жест? Ладно, попробуем по-другому — хороший стрелок способен подстрелить мечущегося по полю зайца».

Нацелившись прямо в сердце, он, зная за собой привычку непроизвольно приподнимать локоть в момент выстрела, поднял руку ровно настолько же — и, едва уловив движение, выстрелил чуть ниже и правее. Если бы Лава смотрел на руки, то непременно бы купился, но Джэбэ даже представить себе не мог, что тот смотрит не на руки, не на лицо, а прямо ему в голову, точно зная, куда тот хочет попасть и когда спустит тетиву.

Лава видел, как поднимается локоть стрелка, точно так же, как и перед первым выстрелом, и перед вторым, но это движение всегда предварял эмоциональный всплеск, а в этот раз его не было.

«Похвально, князь, — одобрил сотник. — Повернуть собственную слабость себе на пользу. Похвально!»

Сымитировав уход вправо, он дождался, когда в голове Джэбэ вспыхнет злорадно-торжествующий крик: «Попался!», и тотчас дернул корпус в другую сторону. Грозя разорваться натянулись мышцы, немыслимо вывернулось тело. Стальное жало понеслось к цели, и в этот миг мир словно замер в глазах Лавы и время остановилось. Он будто увидел свое изгибающееся тело и линию выстрела. Приближающийся зазубренный наконечник, яркое трепещущее оперение. Стрела медленно вырастала перед ним, проходя в локте от груди, и в тот момент, когда ее идеально выточенное древко показалось на уровне глаз, торец его ладони ударил в самую середину.

Треньк! Хрустнуло высушенное дерево, и две половинки стрелы упали к ногам венда. В полной тишине зазвенел по камням стальной наконечник.

Почти пять десятков матерых вояк замерли от изумления, а Лава, выпрямившись обвел их суровым взглядом. В полной тишине торжественно зазвучал голос:

— Каждый из вас — отличный воин, но только когда вами руководит разум и опыт. А когда вы, обезумев от ярости, кидаетесь, словно злобные псы, то вы уже не команда — вы стадо!

Его слова звучали обидно, но никто не позволил себе возмущения, потому что враз поверили, что этот человек имеет право так говорить, а Лава, пользуясь моментом, продолжил вдалбливать простую, но жизненно важную мысль:

— У вас есть выбор: либо сдохнуть в этой пустыне, — его палец метнулся в сторону бескрайней равнины, — либо вернуться домой с деньгами и славой. Что вы выбираете?

Вопрос вернулся эхом ответов:

— Вернуться!

— С деньгами и славой!

И Лава повысил голос:

— Тогда вы должны быть не стаей грызущихся между собой волков, а одним непобедимым кулаком! — Он поднял вверх свой сжатый кулак. — Вот таким! Неудержимым и твердым, подчиняющимся одной воле, и тогда слава о ваших подвигах прогремит в веках, а все вы сможете вернуться домой богатыми и знаменитыми!

В этот момент в голове почти каждого воина появилась картина, как он въезжает в родное село с полными сумками имперского серебра, а слава уже опередила его, и старики встречают его уважением, женщины — нескрываемым обожанием, а мужчины — завистью. Они еще не осознали, но теперь, когда это видение вновь возникнет в их головах, оно будет неразрывно связано со стоящим перед ними человеком. С ним и с его правом распоряжаться их жизнями, дарованным ему сегодня.

Даже Джэбэ, подавив обиду и проворчав про себя: «Демон…», — успокоил себя тем, что этого венда, несомненно, прикрывают небеса, а тогда и позора в промахе нет, ибо глупо смертному спорить с богами.

Лава еще что-то говорил, и все дружно и восхищенно вопили в ответ, и только один человек молчал ностальгически-грустной улыбкой на губах. Ранди Дикий Кот вспоминал другой, точно такой же урок, только вместо степного князя тогда стоял он, Ранди. Вместо лука в его руках играл меч, а вокруг плотной стеной стояли боевые товарищи. Все было до дрожи похоже: такие же горящие глаза, такие же восторженно крики — только товарищей тех уже больше нет.

Глава 13

На языке парвов название Великой пустыни звучало как долина Мардука. И не удивительно — ни на что это место не походило больше, чем на мифическое царство мертвых. Песчаные смерчи над красной, раскаленной солнцем землей, пологие остатки некогда величественных хребтов и закладывающее уши безжизненное безмолвие. Вот такой пугающий мир тянулся от самых предгорий Сардийского хребта до океанского побережья. Величественная и смертоносная, Великая пустыня никому не прощала ошибок, и высушенные солнцем останки людей и животных напоминали об этом любому решившему пересечь ее путнику.

Петляя от одного оазиса к другому, Большой торговый путь с востока на запад тянулся через всю Великую пустыню. Сменялись поколения, взлетали и пропадали в небытие могучие царства, а он по-прежнему оставался главной торговой артерией, соединяющий запад с таинственным востоком. Так же, как и тысячу лет назад, купцы предпочитали тяжелую, но более короткую дорогу через пустыню походу вокруг, через долину Ура и Сардию, и дело было не только в расстоянии. Скорее, главным мерилом была стабильность и предсказуемость. Пусть пустыня страшна и жестока, но требования ее известны, если ты их знаешь и подготовился, то сможешь все преодолеть с минимальными потерями. Другой путь был комфортнее, но далеко не безопасней, ведь для горных районов Сардии война — обычное состояние. Она то затихала, то вспыхивала вновь, но присутствие ее ощущалось всегда, и не важно, кто с кем сражался, — любая сторона неизменно считала купеческий караван своей законной добычей.

Один сардийский поэт назвал Большой торговый путь ожерельем из одиннадцати изумрудов на красном платье пустыни. Говоря про изумруды, он имел в виду одиннадцать оазисов, протянувшихся связующей нитью с востока на запад. Эти островки жизни, по сути, были душой Большого торгового пути, и борьба за них не прекращалась никогда. Каждый новый владелец пытался укрепить свое присутствие в пустыне, и постепенно изумруды одели в оправу из мощных каменных стен, ведь тот, кто владел ими, тот владел нитью, соединяющей восток с западом, нитью, приносящей своему владельцу неслыханные богатства.

За последнее столетие кровавой борьбы все одиннадцать были поделены между Ибером и Сардией. Подписанный мирный договор отдавал каждой державе по пять, а один, в самом центре пустыни, названный Оком Мардука, оставался под двойным управлением, и доходы с него делились поровну между Хозроем и Муслимом. Золотой ручеек наполнял казну обоих правителей, и взаимная выгода хранила шаткий мир на Большом торговом пути, пожалуй, получше гарнизонов и каменных стен.

Лава вывел свой отряд к тракту перед самым рассветом примерно в десяти километрах к западу от оазиса Око Мардука. В этом месте остатки горного кряжа пересекали унылую равнину длинными округлыми хребтами, делая пустыню больше похожей на море с идущей по нему крупной зыбью. Взобравшись на вершину одного из них, Лава даже присвистнул: лучшего места для засады и придумать трудно.

Он выбрал эту точку на карте по двум причинам. Во-первых, кратчайшее расстояние, и во-вторых, единственное место, где он успевал перехватить караван. А тут такой подарок!

Лава повернулся к стоящему у него за спиной Ранди: