Дмитрий Емельянов – Бремя Власти (страница 18)

— Любо! Озмун!

— Любо! Все должны быть на виду, чтоб без обману!

Довольно ухмыльнувшись, Озмун вновь бросил взгляд на Кольдина, но тот лишь бесстрастно пожал плечами, мол как знаешь, мне все равно.

Глава 11

Ольгерд переводил взгляд с одного орущего рта на другой и думал: «Как изменчиво и непостоянно настроение толпы. Только что казалось, ничего не интересует этих людей больше чем желание покарать преступников, а сейчас они даже не вспоминают о беднягах. Все увлечены завтрашними выборами, и судя по всему, — тут он поймал торжествующий взгляд Озмуна, брошенный на своего главного противника, — мою кандидатуру никто всерьез не рассматривает. С одной стороны, это печально, ибо даже не представляю, как такой расклад изменить, а с другой, пока туры бодаются между собой, у лисы есть шанс утащить добычу и не попасть под копыта».

Прошло совсем немного времени с момента получения печальной новости, а дружина руголандцев уже расслоилась. Без особого труда можно было выделить четыре основные группы. Где-то с четверть дружины столпилось вокруг Кольдина, примерно столько же рядом с Озмуном, основная масса, пока еще не определившаяся, начала потихоньку расходиться по своим делам. Особняком остался стоять десяток из младшей дружины с возвышающейся над всеми головой Фрикки, и Ольгерд, заметив, как тот радостно машет ему рукой, немного оттаял душой. — «Есть все-таки здесь люди готовые пойти за мной».

От размышлений его оторвали резкие слова Озмуна.

— Девку твою, Оли, от греха подальше запрем до суда вместе с остальными рабами.

Ольгерд нахмурился, и Озмун криво усмехнулся.

— Да не бойся, ничего с ней не случится. Пока… — Он дал знак стоящим рядом бойцам, и те начали поднимать сбившихся в кучу рабов.

Кто-то из дружинников поднял лицо и крикнул:

— Давай, ведьма, слезай сама, пока тебя за волосы не стащили!

Ольгерд уже хотел было ответить что-нибудь резкое, но тут за спиной послышался шорох, и не успел он развернуться, как Ирана, резко оттолкнувшись, спрыгнула в воду. Сноп брызг взметнулся в разные стороны, и прежде чем крепкие руки дружинников потащили ее на берег, взгляд девушки скользнул по лицу Ольгерда. Впервые за последние месяцы это мимолетное касание глаз напомнило ему ту прежнюю, гордую и независимую Ирану, которую он встретил когда-то на глухой, лесной заимке.

Стиснув зубы, Ольгерд сдержал порыв вмешаться и, проводив глазами удаляющиеся спины, подумал: «Ничего, потерпи немного, я скоро вытащу тебя».

Дальше все потекло так, словно ничего и не произошло — самый обычный день. Пришла груженая ладья, значит, надо вытащить ее на песок, разгрузить и прочее. Руголандцы продолжили заниматься ежедневной рутиной, и Ольгерд, тащивший корабль вместе со всеми, наконец-то, смог пожать руку своему другу. Фрикки рукопожатием не удовлетворился и, обняв товарища, похлопал того по спине своей огромной «лапой».

— Жаль твоего дядю. Даже не представляю, как с ним могло такое случиться. Хорошо хоть ты остался цел.

Ольгерд молча уткнулся другу в плечо. Только сейчас ему вдруг пришло в голову, что сам он ни разу не пожалел Рорика и погибших ужасной смертью ребят. — «Я превратился в чудовище, — кольнула горькая мысль, — в холодное, бесчувственное чудовище, одержимое лишь гордыней и чувством мести».

Ослепленный волной раскаяния, Ольгерд бросал самому себе обвинение за обвинением, хотя, если бы та демоническая сила, что поселилась в его душе захотела ответить, то она непременно отметила, что для настоящего чудовища он непростительно чувствителен и слишком обременен человеческими привязанностями.

К счастью Фрикки не заметил душевных мук, терзающих друга, и потащил его к остальным встречающим его товарищам. Здесь на берегу собралась не вся младшая дружина, а лишь те, кто беззаветно поверил в счастливую звезду Ольгерда. Сейчас улыбаясь и отвечая на приветствия, Ольгерд лихорадочно думал о том, что времени у него совсем нет и следует торопиться, но вот с чего начать и как заставить поверить в него хотя бы этих ребят, ему в голову не приходило. Неожиданно, помощь пришла с той стороны, откуда он совершенно не ожидал.

Стоящий рядом и скалящийся в довольной улыбке, Фрикки вдруг посерьезнел и, в разрез с общим бессмысленно-радостным гомоном, заявил:

— Оли, ты же слышал о завтрашних выборах?

Ольгерд лишь молча посмотрел на друга, мол что за вопрос, я же не глухой, и Фрикки, заговорщицки блеснув глазами, резко перешел на шепот:

— Я хочу завтра выкрикнуть твое имя! — Он обвел взглядом всех. — Что скажете?

Его слова вызвали у парней минутное замешательство, что подсказало Ольгерду — подобная мысль никому из них в голову не приходила.

Когда первая оторопь прошла, то послышались сомнения.

— Из младшей дружины в конунги⁈ Не поддержат!

— Пойти против Озмуна и…

Фрикки, прервав разноголосицу, разъярился.

— Да не трусьте вы! Ольгерд — единственный прямой наследник Хендрикса, и вы все видели его в бою! — Он выпрямился и повысил голос. — Да что там, я вам вот что скажу. Нет в мире бойца круче Ольгерда. Я это утверждаю и не советую никому спорить со мной!

Теперь взоры десятка парней обернулись к Ольгерду — а что ты скажешь?

Всматриваясь в лица ребят, Ольгерд выдержал паузу, словно бы в эту минуту действительно делал сложный выбор. Ему вдруг пришло в голову, что одного его согласия будет сейчас недостаточно. «Нужна воля богов, — вспыхнуло озарение, — воля небес, толкающая меня на этот путь!»

— Мы возвращались почти две недели. — Он начал говорить негромко, заставляя прислушиваться к своим словам. — Все это время я сидел на скамье и, махая веслом, думал о своем месте в этом мире и о том, что будет со всеми нами после смерти Рорика. И вот одной из ночей я почувствовал прикосновение божественного луча, и воля небес прозвучала в моем сознании. Оллердан приказал мне повести вас за собой к невиданным вершинам славы и подвигов. — В этот момент Ольгерд практически не врал, он, действительно, чувствовал нечто подобное и слышал эти прочувственные слова, вот только он не был уверен в том, что произносил их Оллердан, а не Ирглис, но в посвящать других в свои душевные противоречия было бы верхом неразумности.

Парни слушали его рассказ, раскрыв рты, и после того, как он закончил, ни у кого не осталось сомнений — только он, Ольгерд, должен быть избран конунгом. Это всеобщее единение на короткий миг наполнило сердца юношей эйфорией сопричастности к чему-то великому и неизведанному, но природная прагматичность руголандцев вскоре взяла свое и раздались осторожные вопросы.

— Нас же всего десяток…

— Даже если вся младшая дружина проголосует за Ольгерда, это не изменит общего расклада голосов.

— Да старики нас и слушать не станут!

Ольгерд смотрел на парней и ждал, когда они поутихнут, кое-что он все же успел придумать, но сначала это надо было обсудить с Фарланом.

Уже начало смеркаться, когда Фарлан подошел к костру у большого, собранного из еловых лап, навеса. Ужин заканчивался, и человек двадцать из тех, что жили в этом шалаше, усевшись вокруг, доедали остатки похлебки. Те, что уже справились с едой, с тоской посматривая на пустой котел, протирали тарелки хлебными мякишами.

Из всех присутствующих Фарлан без труда выцепил двоих, пришедших сюда по той же причине, что и он. Один человек Озмуна по кличке Кривой, а второй из ближников Кольдина. Того все звали Сокли Болтун за его несносную привычку говорить без умолку. Фарлан молча присел с краю — пока люди едят разговаривать не принято. Посланцы старшины тоже ждали, и даже Сокли, тяжело вздыхая, справлялся со своей натурой.

Когда утих стук деревянных ложек, Кривой решил, что пора и начал разговор издалека.

— Вот помню в тот день, когда тонгрийский клинок лишил меня одного глаза, судьба дружины висела на волоске. Тонгров собралась тьма, и их все прибывало. Нужно было дождаться подхода Рорика, но сил уже не осталось. Многих мы недосчитались в тот день, но точно знаю, что полегли бы все в том проклятом лесу если бы не Озмун. Он был единственным, кто ни на миг не сомневался в нашей победе, и чей меч, не уставая косил врагов, не давая угаснуть надежде. В той битве, как и в сотне других, Озмун всегда показывал нам пример мужества и мудрости, ярость волка и стремительность змеи. Он прирожденный воин и лучше него на место конунга никого не найти.

Едва голос Кривого умолк, как тут же вступил быстрый говор Сокли.

— В смелости Озмуна никто не сомневается, но для конунга одного бесстрашия маловато. Он за всех в ответе и на войне, и в мирное время. Мечом махать дело не хитрое, это и простой воин может, а для конунга важнее знать своих врагов и, умело разделяя, бить поодиночке. А в мирное время от конунга требуется не меньше, чем на войне. Сколько зерна надо, чтобы дружина не голодала? У кого купить? Где? О чем надо договариваться с соседями, а что можно и силой взять? Во всем этом лучше Кольдина Долговязова никто не разбирается, а без таких умений конунг и не конунг вовсе, а так одно название.

Народ вокруг костра согласно закивал. Правда, после рассказа Кривого руголандцы кивали также охотно, и понять кто из рассказчиков зацепил сильнее, сказать было трудно. Но агитаторы не отчаивались. Времени еще было достаточно и историй у них в запасе хватало. Кривой как раз уже собирался открыть рот, но его, как бы невзначай, опередил Фарлан.