Дмитрий Емельянов – Бастард Александра. Том 2 (страница 4)

Я знал, что она блефует. Никуда бы она не пошла! Во-первых, потому что закладывать не в ее правилах, во-вторых, Барсину она боится как огня, а уж разбудить госпожу посреди ночи — тут и говорить не приходится. Знал, но сделал вид, что поверил. Мне вдруг стало жалко девчонку. Она ведь занималась вместе с ребятами, ничуть не отставала, но потом, когда дело уже пошло всерьез, я решил, что не бабское это дело — война, и приказал Арету в отряд не брать. Она, конечно, обиделась, дулась сколько могла, но вот — не выдержала! Я ее понимаю: ей скучно и тоскливо. Она же почти четыре года, как пацанка, вместе со всеми, а теперь все ее ребята в отряде, а она… Что ей делать в поместье? Тесто месить, коров доить? Так она поди и не умеет. Стрелять из лука умеет, мечом, копьем владеет, а доить — вряд ли!

Посмотрев на недовольную мину Экзарма, я все же махнул рукой.

— Ладно, пусть идет! — И уже в сторону Ареты:

— Чтобы ни звука, и без команды ни шагу!

Гуруш наконец-то сориентировался, и мы двинулись дальше. Все дома обращены наружу либо глухой стеной какого-либо строения, либо высоким забором. Все одинаковые, как близнецы-братья, так что заплутать тут — дело нехитрое даже днем, а уж ночью и подавно. Я вообще удивляюсь, как еще Гуруш умудряется различать их в полной темноте.

Идем, по ощущениям, еще минут десять-пятнадцать и останавливаемся у высоких закрытых ворот.

Подхожу к Гурушу, и тот шепчет мне на ухо:

— Это здесь!

Сразу после разговора с мясником я поручил ему найти дом Тевтама, под любым предлогом зайти во двор и запомнить расположение помещений. Поэтому сейчас Гуруш показывает руками мне и Экзарму:

— По левой стороне перистиля (внутреннего двора) — хозяйственные помещения, а по правой — комнаты для рабов. У ворот — для простых рабов, а ближе к хозяйскому дому — для доверенных слуг.

Выслушав Гуруша, Экзарм переводит на меня взгляд: мол, начинаем или как? На всякий случай повторяю ему то, что уже говорил.

— Три человека — сразу в дом! Главная цель — Тевтам, живой и невредимый. Семью запереть в одной из комнат. Еще трое блокируют рабов. При оказании сопротивления — не церемониться! Мне нужно, чтобы все прошло тихо, без привлечения лишнего внимания!

Экзарм молча кивнул и указал на двоих парней:

— Вы со мной!

Троим оставшимся ткнул в возвышавшуюся над забором крышу барака:

— Там может быть пять-шесть рабов! Всех уложить мордой в пол! Если кто попытается бежать или кричать — кончать на месте!

После этого еще один взгляд на меня, и я подтверждаю:

— Давай!

Трое ребят тут же встали спиной к забору и, подставив руки, закинули наверх своих товарищей. Те, свесившись вниз, подтянули к себе оставшихся. Пара мгновений — и все шестеро уже внутри дома.

Арета рванулась было следом, но я резко хватаю ее за руку:

— Куда⁈ Ты со мной останешься.

Получаю в ответ гневную молнию ее глаз и, усмехнувшись, гашу протест одной фразой:

— Меня кто будет охранять⁈ Держись рядом и следи за всем!

— Говорю лишь для того, чтобы она не лезла в самую гущу, но Арета воспринимает мои слова серьезно. Застыв впереди меня, она вытащила из-за пояса нож и заозиралась по сторонам.

За высокими воротами дома по-прежнему стоит тишина, и это значит, что пока все идет по плану. Еще минут пять ожидания — и одна из створок начала открываться. На четверти пути она остановилась, и в щели показалась взлохмаченная голова одного из стрелков.

Узнаю в нем Диомеда, сына нашего арендатора. Парню сейчас восемнадцать, и со мной он уже почти четыре года.

Оглядевшись по сторонам, парень едва слышно произносит:

— Закончили! Экзарм сказал позвать тебя, Геракл!

Он отступил чуть в сторону, давая мне войти.

Арета гордо прошествовала первой, специально оттолкнув плечом Диомеда, — мол, не торчи на проходе. Я не мешаю ей самоутверждаться и, пройдя в приоткрытые ворота, быстро иду через двор к хозяйской части дома.

У самого крыльца оглядываюсь назад и обращаюсь к Диомеду и Арете:

— Дальше я сам, а вы останьтесь здесь и последите за двором!

Толкнув дверь, вхожу в приемную залу. Здесь уже не так темно, как на улице. В тяжелом бронзовом подсвечнике горят четыре свечи, хорошо освещая центр помещения. Там два моих бойца держат стоящего на коленях мужчину в длинной ночной рубахе и с большим кровоподтеком под левым глазом.

Экзарм стоит рядом, и, подойдя, я недвусмысленно киваю на пленника:

— Он?

Экзарм подтверждающе кивает:

— Да, это Тевтам, хозяин дома.

Подумав, он добавил еще:

— Его жену и еще двух баб, что были в доме, связали и заперли в спальне. Больше никого нет!

Тут он кивнул в сторону пленника и саркастически хмыкнул:

— Этот пытался брыкаться, пришлось угомонить!

На его довольный вид я не реагирую, а оборачиваюсь назад:

— Как прошло во дворе?

— Рабов согнали в сарай. Никто не дернулся. Там парни Диомеда за ними смотрят!

«Ладно, — окончательно успокоившись, проговариваю про себя, — вроде бы все прошло гладко!»

Подхожу к хозяину дома, и тот вскидывает на меня разбитое лицо:

— Я тебя знаю, ты ублюдок этой суки Барсины!

Удар рукояткой меча в голову тут же валит его на плиты пола. Я поднимаю укоризненный взгляд на Экзарма — мол, ничего не делать без команды, — и тот извиняюще разводит руками: прости, не сдержался!

Жду, пока пленник очухается. Рука у массагета тяжелая, и парням приходится самим поднимать и вновь ставить на колени не в меру болтливого хозяина дома.

Еще несколько секунд он в прострации, а потом вскидывает на меня окровавленное лицо и зло щерится:

— Тебе придется ответить за этот разбой! Совет спросит с тебя и с родственничка твоего Шираза!

Смотрю ему прямо в глаза и произношу уверенно и спокойно:

— Тебе не обо мне надо сейчас думать, а о себе и своей семье. Ответишь на мои вопросы — будешь жить, а нет…!

Не продолжаю, поскольку и так понятно, а Тевтам, опустив голову, бормочет:

— Чего ты хочешь знать?

«Ну вот, уже лучше!» — удовлетворенно хмыкаю про себя, а вслух задаю вопрос:

— Когда Ономарх хочет начать мятеж?

— Какой мятеж⁈

Тевтам пытается разыграть непонимание, но ему это плохо удается. Я вижу, что он врет, и говорю медленно, впечатывая каждое слово:

— Ответ неверный! Еще раз соврешь, и он, — киваю на Экзарма, — отрежет тебе палец.

Повторяю вопрос, и хозяин дома срывается в истерику:

— Я ничего не знаю, ни о каком мятеже! Я не понима…

Не давая ему закончить, Экзарм прижимает его ладонь к полу и одним ударом отсекает мизинец.

Тевтам закатывает глаза от боли, но дикий крик остается где-то внутри его утробы, потому что один из бойцов уже заткнул ему рот его же разорванной рубахой.

Отрубленный палец лежит на полу, из обрубка ручьём хлещет кровь, и её приторная вонь режет мне ноздри. Оживший кадр из фильма ужасов заставляет меня внутренне содрогнуться и почувствовать, как в животе булькнул рвотный спазм. С большим трудом, но всё же справляюсь и не даю ему вырваться наружу. Грозя хозяину дома, я никак не ожидал, что Экзарм воспримет меня буквально и, не задумываясь, приведёт угрозу в исполнение.