Дмитрий Дубинин – Узурпатор ниоткуда (страница 38)
— Вижу два корабля, — негромко сказал Жан-Поль.
Я во все глаза смотрел вперед, но ничего не видел.
— Чуть правее, — проговорил француз.
Тогда я действительно заметил два пятнышка на горизонте. Жоам посмотрел в бинокль.
— Точно. Это они, — произнес он.
Мы втроем — Жан-Поль, Жоам и я — находились в рубке. Француз держал в руках штурвал, мулат стоял у пульта торпедного аппарата, я же с автоматом в руке осуществлял общую страховку. То есть, в случае непредвиденных обстоятельств, я должен остаться последним, кто будет защищать командира и капитана. Правда, Алварес был уверен, что до этого не дойдет. Еще в логове Мусафара он убедился в том, что в операции вполне можно обойтись без меня, и был даже готов высадить меня на берегу, но потом все же решил, что дополнительный стрелок — не помеха, а доберусь ли я в одиночку до лагеря — тот еще вопрос.
Троих бойцов Жоам оставил на баке — носовой части катера — под прикрытием металлического такелажа, двое («смертники», — прошептал Тардиф) полезли наверх, к пулемету, остальные пятеро спрятались за рубкой, ближе к корме.
Я высунулся на мостик и посмотрел, куда, в случае чего, прыгать, если катер, не дай бог, соберется пойти ко дну. И увидел такое, от чего все мысли о возможном купании мгновенно вылетели из головы со скоростью света. Метрах в тридцати параллельно нашему курсу, не сильно даже и отставая, зеленоватые волны разрезал слегка изогнутый громадный плавник.
Я толкнул Жан-Поля и показал пальцем в сторону эскорта.
— Тигровая, — благодушно произнес капитан. — Чует поживу, бестия…
Мне от такого благодушия стало еще тошнее, и я стал наблюдать за приближающимися яхтами. Вернее, это мы к ним приближались, а те стояли на якорях. Обе трехпалубные, метров по сорок в длину, каждая водоизмещением (по моим прикидкам) не больше пятисот тонн. Обводы довольно изящные, но покраска давнишняя, а сквозь когда-то белый колер просвечивает зеленая грунтовка и рыжая ржавчина. Несколько минут — и я прочел названия: та, которая погрязнее, с выбитыми стеклами иллюминаторов, называлась «Джерико» («Иерихон»), другая, что чуть посвежее, но с подозрительными чехлами на каких-то предметах, установленных на палубах, носила имя «Гил». Что это означает в переводе с английского, я так и не вспомнил.
На «Гиле» заметили катер, но приняли его, похоже, за военное судно, и начали что-то сигналить. Вскоре, правда, там догадались, что происходит неладное, один из чехлов был сорван, и с борта теплохода затарахтела пулеметная очередь.
И тут на крыше рубки загрохотала спарка. Мне показалось, что пули сметают с палубы парохода людей, собравшихся возле фальшборта.
Застучали и автоматные очереди. Жан-Поль, весь моментально взмокший от напряжения, с каменно-неподвижным лицом, остановил винты и дал задний ход.
Пули с визгом отскакивали от палубы катера, одна из них пробила стекло в рубке, и стремительным шершнем прожужжала мимо моего уха.
На «Джерико» тоже не остались безучастными. Правда, активное содействие команде «Гила» оказывал только один человек, облаченный в светлый костюм и пробковый шлем. В руках у него подпрыгивал автомат, кажется, «Узи». Прочие же члены экипажа предпочли роль зрителей.
Жан-Поль, бормоча сквозь зубы неизвестные мне французские слова, выключил задний ход и застопорил двигатели, установив катер так, что его нос смотрел точно в борт «Гилу».
С нашего борта выстрелила пушка — по ушам сразу же ударили гигантские ладони. Выстрел был удачным — на палубе «Гила» что-то сейчас же полыхнуло.
Но это не остановило нигерийцев. Теперь их пулеметы били без остановки. Раз… Два… Три… Пять… Уже десять, если не больше, пулевых отверстий появилось в крыше рубки, под самыми ногами сидящего наверху пулеметчика, и прямо над нашими головами. Раздался страшный грохот, и рядом с катером поднялся огромный водяной столб. Спарка наверху вдруг резко замолчала, будто наткнулась на неожиданное препятствие.
Мы вновь выпалили из пушки… Еще раз… И еще… Пулеметный огонь стал реже, однако автоматные очереди продолжали бить с прежним азартом. Один из наших бойцов вскрикнул и с шумным всплеском упал за борт.
Тогда Жоам подкрутил кремальеру на пульте, потянул на себя левый рычаг и, сорвав крышку, нажал кнопку. Торпеда выскочила из своего отсека и помчалась вперед, оставляя за собой белый пенный след.
Шаг был рискованный. Алварес, конечно, и не думал топить яхту — она ему была ох как нужна самому. А попади он в корпус судна, и, вполне возможно, наша миссия закончится, так толком и не начавшись.
Но Жоам рассчитал правильно. Торпеда прошла метрах в десяти от кормы «Гила» и умчалась в безбрежные просторы океана.
Еще несколько раз тявкнул автомат, и все стихло. Защитники «Гила» оценили угрозу быть потопленными в водах залива, где хозяйничают акулы, и прекратили огонь.
— Подходи вплотную, — потребовал Жоам в наступившей оглушительной тишине.
Француз немедленно дал ход, и катер приблизился к «Гилу» борт в борт.
— Абордаж! — скомандовал Алварес, высунувшись.
С дикими воплями восемь оставшихся в живых негров швырнули крючья на палубу яхты. Затем, выдав несколько очередей в воздух, принялись перепрыгивать через планшир, с намерением разорвать на части любого, кто встанет на их пути. Однако исход боя уже не вызывал сомнений. Кроме того, я заметил, что с борта «Джерико» в воду полетело чье-то тело. Пробковый шлем закачался на волнах, и я сделал вывод, что наемники таким жестом открыли вакансию командира.
Но вдруг с надстройки ударил автомат. Пули защелкали по рубке катера, и Жан-Поль сказал «мерд», когда одна из них зацепила его ногу. Впрочем, абордажная команда не стала долго раздумывать. Не прошло и минуты, как огневая точка была обезврежена. На палубу свалился труп плешивого пигмея, известного нам как Роджер Буш.
Что касается его напарника, толстого типа по имени Джон Смит, то его просто скрутила команда, когда почуяла, что дело пахнет керосином. И, предъявив Жоаму готового к употреблению начальника экспедиции, заявила, что вправе рассчитывать на иной исход, нежели приглашение пройти за борт… Где действительно нарезали круги три или четыре большие акулы, уже позавтракавшие двумя людьми, упавшими в воду.
Глава пятая
Майк Новински, наверное, испытал ни с чем не сравнимое облегчение, когда увидел небольшой возвращающийся отряд. Из переговоров по рации он, конечно, понял, что дело в порядке, но все равно, весь извелся, пока мы не вернулись в лагерь.
Вернулись мы только во второй половине дня. Жоам был в восторге от работы, проделанной абордажной командой. Он, как потом признался мне, до последнего момента беспокоился насчет того, что нигерийцы нарушат радиомолчание и потребуют помощи от кого угодно. Однако, этого не случилось. По всей видимости, вооруженная яхта была отнюдь нелегитимна с точки зрения международного сообщества, а продувная физиономия радиста, скалившего зубы при виде связанного Джона Смита, тоже говорила о многом.
Транспортное судно вообще не доставило нам никаких проблем. Когда Жоам лично убедился, что весь его экипаж составляют ухари, частью своей бездомные, которым все равно, за кого воевать, лишь бы жрать давали, просто оставил на мостике одного из своих людей и велел держать постоянную связь с лагерем. На «Гиле» командир оставил двоих. Двоих мы потеряли при атаке, и Жоам считал, что это в порядке вещей.
Так что катер доставил к берегу восемь человек, не считая француза: нас с Жоамом, пятерку боевиков, а также плененного мистера Смита, который теперь, в ожидании, когда мы отобедаем, сидел в одной из комнат под стражей и готовился к неприятностям.
К проблемам готовился и Жоам. Его эйфория от удачной утренней акции прошла, теперь он что-то этакое постоянно прикидывал, загибал пальцы и даже сидя в кантине за обедом рисовал на столе точки и линии острием ножа. На месте Алвареса я бы тоже думал о ближайшем будущем — все же захват судов в наши дни чреват сами понимаете чем, через два дня наемников будет нечем кормить, да еще надо рассчитаться с Мусафаром, который наверняка будет неприятно удивлен, если случится вдруг отсрочка по платежам.
Но Майк почему-то вообразил, что все уже сделано. И когда Жоам изложил ему вкратце о предстоящих задачах, погрустнел. Меня это слегка удивило — американец был неглуп, но, может быть, он уже видел себя сидящим на троне во дворце Рузданы и размахивающим угонкой? Черт его знает, чужая душа — потемки.
Вот и Алварес, несмотря на много дней, которые я провел с ним в походе, а теперь уже и под пулями, по-прежнему оставался для меня загадкой. Насколько я могу быть уверен в нем? В том, что он не воспользуется мной как разменной монетой в своих играх? В том, что он оставит меня в живых и после того, как сделает свое дело? Я не злопамятный, но с того момента, когда командир дал мне в брюхо, чтобы убедить нигерийцев в своей лояльности, мне стало казаться, что для достижения своих целей Алварес пройдет по чьим угодно головам. Или все-таки есть какие-то границы?
— Пойдемте, навестим нашего друга, — сказал Жоам мне, Майку и еще одному негру по имени Франку, которого командир прикидывал на роль нового «адъютанта».
Мы как раз пообедали (как обычно, кашей-размазней с бананами, которую варили заирские рекруты, да найденными в ангаре мясными консервами, вроде исправными, но странного вкуса), закурили, и я даже вознамерился было вздремнуть. Но после этих слов сразу встряхнулся. Как же забыть про парня, который устроил мне веселое утро в Лагосе, да еще заставил здорово понервничать не далее как вчера!