Дмитрий Дорничев – Дворник 32-го уровня. Том 12 (страница 5)

— При каком-каком? — переспросил я, хотя расслышал прекрасно.

— Германском. Они так и говорят теперь… империя, мол, Германская. Государь ихний новый, Альбрехт, как венчался, так первым делом велел старое прозвание похерить и писать по-новому. Мол, была империя невесть чья, а стала Германская, Немецкая то есть, по крови…

— «По крови… ну конечно», — подумал я и почувствовал, как внутри у меня всё стягивается в холодный узел.

— Дальше, — стараясь сохранять видимое спокойствие сказал я. — Как шли? Русские земли не Литва, как вы с телегами до Строгановки добрались и назад ушли, и ни одна застава вас не окликнула?

— Так вели нас, боярин… — Микула съёжился. — Ведал дорогу боярин Селезнёв. Василий Селезнёв, из новгородских… он раньше Великому Новгороду служил, из больших людей был, а как Новгород под Москву отошёл, он в Литву утёк, с казной утёк, вроде как сказывали… Он и дороги знает, и людишки у него по старым местам остались. Где какая застава стоит, где объехать, где мытник, прикормленный… всё он расписал. И провожатых дал, двоих… они нас лесными дорогами вели, а у рубежа ливонского нас ждать должны были его же люди, и корабль в Ругодиве…

— Провожатые его где? Те двое?

— Побиты, боярин… — Микула шмыгнул носом. — Оба в сшибке легли. Они наперёд всех к бою кинулись… им-то в плен было никак нельзя… их по рожам опознали бы.

Логично. Кому есть что рассказать, тот умирает первым…

— Селезнёв сам где?

— Не ведаю, боярин, вот крест, не ведаю! Его люди говорили… в Ливонии сидит, не то в Риге, не то в Юрьеве…

Дальше я тянул из него ещё с час… по ниточке, по узелку. Сколько платили и чем. Где стояли днёвками, кого встречали, кто из мытников брал мзду и пропускал, не глядя… имена двух прикормленных я записывал сам, чтобы не забыть. Как брали мастеров Микула знал с чужих слов, сам при этом не был, ждал с конями на том берегу. Но подтвердил главное — рыбака вели давно, ещё с зимы, и платил ему селезнёвский человек.

В принципе, мы узнали всё, допросив одного человека и почти не прибегая к пыткам.

— А с немцами, что делать будем? — спросил Фадей, когда Микулу, обмякшего, как пустой мешок, увели обратно к его сосне. — Этих двоих тоже к огоньку?

Я покачал головой.

— Нет. Языка их я толком не знаю… Наврут, недопойму, потом казнись. Этих повезём в Москву и там допросим с толмачом. — Я поглядел в темноту, где угадывались привязанные к соснам фигуры. — И сдаётся мне, Фадей, ломаться они будут долго. Это не Микула… это люди идеи. А люди идеи самые скверные из всех.

— Чего за люди?.. — не понял Фадей.

— Потом объясню. Годика через два.

Отпустив его спать, я ещё посидел у костра, раскладывая в голове добытое за вечер и всё это следовало изложить письменно, для Ощеры и для княгини. И я, придвинувшись к огню, до полуночи скрипел пером, пока строчки не поплыли перед глазами.

Глава 3

Глава 3.

На ночь глядя мне выпала ещё одна работа, самая неблагодарная из всех — лечить тех, кого днём сам же и калечил.

Поэтому все семеро были осмотрены: троим я перевязал порезы, одному вправил выбитое плечо, а с одним из рыцарей пришлось сесть всерьёз. У него была рваная рана бедра — не то копьё вспороло, не то собственный конь протащил по чужому железу. Кровь уже унялась, но края разошлись, и без шитья такую рану ждало только нагноение.

Работал я при двух кострах и факеле, который держал дружинник. Промыл солевым раствором, потом хлебным вином (рыцарь на этом месте втянул воздух сквозь зубы и что-то процедил по-своему, я не обратил на это внимание), и аккуратно выбрал мусор, свёл края и наложил дюжину швов.

К чести рыцаря, держался он образцово. Кроме того шипения, он за всё лечение почти не дёрнулся. Сидел, смотрел в небо и только желваки катал. Он прекрасно понимал, что я делаю: что чужой воевода, взявший его в плен, зачем-то спасает ему ногу, а может, и жизнь. Понимал, но благодарить, разумеется, не собирался. Когда я затянул последний узел и наложил повязку, он повернул голову и посмотрел на меня долгим изучающим взглядом.

— Не за что, — сказал я по-русски, собирая укладку. — Заживёт, будешь ходить. А смотреть так на меня не трудись… меня уже смотрели люди пострашнее тебя. Где они теперь, спроси у своего барона.

Он, разумеется, не понял ни слова. Ну и ладно, сказано было не для него.

Ночь прошла почти спокойно. Именно почти.

Поднялся я от шума… топот, глухой удар, вскрик. Рука сама нашла саблю раньше, чем успел проснуться. Лагерь освещали четыре костра, и в их свете картина читалась с одного взгляда, как лубок.

Второй рыцарь — тот, что был целее — стоял на четвереньках шагах в двадцати от своей сосны, а над ним, с коня, навис караульный из ночного разъезда, наматывая на руку длинный хлыст. Верёвка на сосне висела перетёртая. Рыцарь, судя по всему, полночи елозил путами по коре, дождался, пока народ уляжется, и пополз к коновязи. Одного не учёл, мои караульные ночами не у огня греются, а ходят кругами по темноте, и глаза у них к ней привычнее, чем у него.

Хлыст свистнул ещё раз… и беглеца, скрученного заново, поволокли к дереву.

— Живой? — подходя, спросил я.

— Куда он денется, воевода. Плетью поперёк спины принял да мордой в хвою съездил.

Рыцарь поднял на меня лицо, исцарапанное хвоей, и сплюнул на землю. По-хорошему его проучить надо было. Вот только я так устал, как и мои люди, что решил, оставить это дело до Кремлёвского поруба.

— Путы вдвое, — распорядился я. — И за шею к стволу привяжите, с напуском, чтоб дышал, но не ёрзал. Караульному, что углядел, от меня рубль. Остальным передать, что эти двое будут бегать до самой Москвы, так что ухи пусть держат востро.

Досыпал я уже вполглаза.

Обратная дорога вышла вчетверо длиннее погони, как оно всегда и бывает.

Туда мы летели налегке, меняя коней и не жалея ни их, ни себя. Обратно шли обозом: две телеги, семеро пленных, посаженных связанными на трофейных коней, мастера, которых я велел кормить от пуза, да табунок захваченных лошадей в поводу. Вёрст по сорок в день, не больше…

Пленных стерегли, как казну. Рубль, выданный глазастому караульному при всех, сработал вернее любых угроз и внушений. Больше бежать рыцари не пробовали. Ехали они молча, глядели поверх голов и берегли силы для чего-то другого, а для чего именно я догадывался, и московскому толмачу заранее не завидовал.

С Ивой мы договорили на третий день, на длинном перегоне, когда сотня растянулась по полю и шум ветра съедал слова раньше, чем они долетали до чужих ушей.

— Обещал договорить, — начал я. — Договариваю. Ты пойми меня правильно, сестра… я тебя с выбором не тороплю. Годы твои такие, что спешить некуда, — слегка слукавил я. — И неволить тебя ни отец, ни я не станем, не та у нас семья. Только от того, что мы не торопим, дело само не рассасывается. Женихов вокруг тебя вьётся уже трое, и каждый… — я хмыкнул, — каждый со своим приданым. У одного род и мурза за спиной, у другого сабля да верность, а у третьего, на минуточку, шапка великокняжеская.

Ива ехала молча, глядя меж конских ушей. Потом сказала.

— Иван не моего полёта птица, брат. Я это давно поняла. Он — князь, ему княжну подавай али царевну заморскую… А я кто? Меня к нему близко-то пускают потому только, что я твоя сестра.

— Разумный вывод, — согласился я. — Вот только знаешь, что я тебе скажу. Судьба… нет, наша жизнь пишется нами, а не за нас.

— Это ты к чему?

— Это я к тому, что зарекаться не надо. Ни в какую сторону. — Я помолчал. — Ладно, оставим князя. А остальные двое? Митрий? Ильдар?

Вот тут она задумалась надолго. И вёрсты полторы мы проехали молча.

— Не знаю, брат, — наконец ответила она. — Вот честно тебе скажу, как на духу… не знаю. Они мне оба любы, только любы, как братья. С Митрием мне легко, он смешной и надёжный. С Ильдаром интересно, он про степь рассказывает так, что заслушаешься. А чтобы сердце замирало, как про то в песнях поют, чтобы увидела его через двор и дыхание перехватило… такого нет. Ни с одним из троих. — Она помолчала и добавила совсем тихо, глядя коню в холку. — Может, я порченая какая? У девок в мои годы сердце уже вовсю болит, они и плачут, и сохнут, и вышивают невесть кому… а у меня будто и нету его вовсе.

— Есть, — сказал я. — Просто оно у тебя покамест луком занято да седлом. Придёт срок, оно тебе само скажет, и головы твоей спрашивать не станет.

— А ежели скажет не про того?

— Тогда и думу думать будем, — улыбнулся я.

На том разговор и кончился… ничем. Потому что я понятия не имел, что ей посоветовать и какое решение тут будет правильным.

Одно я уяснил точно: Ива в своих чувствах не разобралась по той простой причине, что разбираться пока не в чем. Не пришло к ней ещё, и слава Богу. Целее будет, а мне спокойнее. Подольше бы так.

За день до Москвы я выслал вперёд гонца: упредить Ощеру, чтобы к нашему приходу приготовили поруб на семерых, и чтобы у ворот нас встретили его люди. Тащить пленных через торговую толчею без пригляда я не желал. Гонец вскоре обернулся и у заставы нас ждали.

Москва встретила нас колокольным звоном — не по нам, вестимо, просто час был обеденный.

Первым делом, с колёс, я распорядился о главном. Пленных в поруб, всех семерых, рыцарей отдельно от прочих и под особый догляд. Сторожам я лично, с глазу на глаз, пересказал историю с перетёртой верёвкой. Мастеров же я оставил при Кремле, на житьё в служебной избе, не под стражей, упаси Бог, в тепле и сытости, но и не по домам пока. Нутро моё говорило, что эти двое чисты, что не предавали и предавать не собирались, но нутро к делу не подошьёшь. Порядок для всех один. Сперва своё слово скажет сыск, а обниматься будем после.