Дмитрий Дорничев – Дворник 32-го уровня. Том 12 (страница 14)

— Она отца моего память… — Иван осёкся, губы у него дрожали, и слёзы уже катились. — Она батюшку опозорила! Он в могиле лежит, а она…

— А ты про батюшку своего много ль помнишь? — мягко перебил его митрополит. — Восемь годков тебе было, как его не стало. Молодая вдова, четверо детей на руках, и трон под ней, за который вся Русь друг другу глотки рвала. Ты хоть раз подумал, каково ей было? Одной? По ночам? С кем ей было слово молвить, у кого силы взять, когда со всех сторон волки?

Иван больше не проронил ни слова. Слёзы катились у него по щекам, а он их даже не утирал, стоял и слушал, и это молчание было уже добрым знаком.

— Горе, отрок, оно людей друг к дружке жмёт, — продолжал Варлаам негромко. — Мать твоя схоронила мужа, а Дмитрий Григорьевич схоронил жену, Алёну, которую любил, я то доподлинно ведаю, пуще собственной души. Двое, что одним горем биты да одной бедой пришиблены, потянулись один к другому за опорой, потому как больше опереться-то им было и не на кого во всём белом свете. Грешно оно вышло перед Господом, дело понятное, и я того не обеляю. Только грех у них свой, и им за него ответ давать на Страшном суде, а тебе, отроку, того ответа с них не спрашивать.

Слова эти помаленьку доходили до Ивана. Плечи у него опустились, и злость, что давеча его распирала, вытекала из мальчишки вместе со слезами. И Варлаам, приметив эту перемену, повёл разговор дальше.

— Ты вот что вспомни, отрок, — сказал он и повёл рукой в сторону накрытого сукном тела. — Вспомни, кто все эти годы был при тебе неотлучно, кто трон под тобою держал, покуда его со всех сторон норовили из-под тебя выдернуть. Дмитрий Григорьевич и держал. В Казани, когда по всей Москве шептались, будто матушка твоя жену его со свету извела, он и тогда от тебя не отшатнулся, полки на измену не повёл, а взял тебе город да привёл тебя домой живым и невредимым. Он тебя охотиться учил. Саблю в руки вкладывал. На защиту встал, когда родня твоя мятеж устроила. И за это… — показал митрополит на меня, — вот его-то, вернейшего твоего слугу, тебе нынче под нож и подводят.

Маша тем временем подошла к сыну. Обняла за плечи, притянула к себе.

— Иванушка, — со слезами на глазах сказала она, — мы с тобой обо всём поговорим. Обо всём, что ты захочешь спросить, ничего не утаю. Только после, наедине, когда всё уляжется, когда рассветёт. А сейчас иди, отдохни. Ночь на дворе, а на тебе лица нет, ты весь дрожишь. Ступай с Ильдаром, ляг. Мне тут надо разобраться… с этим, — она кивнула на тело брата, и голос у неё дрогнул. — Мне надо, слышишь? Матери твоей. Доверься мне в этом.

Иван постоял ещё. Глянул на меня, и во взгляде этом уже не было той ночной слепой ярости. Потом кивнул матери и пошёл к дверям. У порога обернулся. Хотел что-то сказать, но не сделал этого.

Мы остались втроём. Я, Маша и митрополит. Над накрытым телом князя Тверского.

— Дозволь, Дмитрий Григорьевич, я о теле похлопочу, — сказал Варлаам. — Обмоют, обрядят, как князю подобает. Отпоём честь по чести. Не дело ему тут на полу лежать.

— Погоди, владыко, — сказал я. — Мне сперва нужно время с телом.

— На что тебе время-то?

— Осмотреть надо. Покуда не обмыли и не сдвинули. Мёртвый порой больше расскажет, чем живой. Дай мне четверть часа.

Маша не возразила, и митрополит лишь пожал руками. Мол делай.

Я стянул сукно.

И забыв, что они стоят рядом, принялся за дело. Спокойно, стараясь ничего не пропускать.

Буду честен, я не знал, что искать, но надеялся найти хоть что-то. Мои познания в этом деле ограничивались просмотром кинофильмов.

Первым делом осмотрел руки покойника. Я поднял Михаилу правую кисть, поднёс к факелу, оглядел пальцы. Указательный и средний были в подсохшей крови до второго сустава. Этой рукой писали кровью. Ногти чистые, под ними пусто. Значит, не царапался перед смертью, не хватался за клинок, не отбивался, не цеплялся за убийцу. Взяли его врасплох. Скорее всего из-за спины, в один приём. Он и понять ничего не успел, не то что защититься.

Хотя возможно и другое. Убийца был не один и его скрутили толпой.

Я осмотрел раны, обе. Та, что под сердцем, была узкая, с чистыми краями. Одним ударом и наверняка. Горло резали уже потом, для верности, когда князь оседал или уже осел. Разрез глубокий, почти до хребта.

Я прикинул по ранам, как оно всё вышло. Горло резали слева направо, разрез шёл от левого уха вниз, к правой ключице, а из этого следовало, что убийца стоял у князя за спиной, закинул руку ему через плечо да рванул лезвие к себе.

Оружия при теле не было. Я приподнял край, поглядел под спиной — нет. Убийца унёс клинок с собой. Клинок мог бы много чего рассказать.

Я проверил карманы, за пазухой, у пояса. Почти полный кошель на месте. Перстни на пальцах, все до одного, с камнями. Стало быть, не грабёж… хотя это и так было очевидно.

После осмотра я поднялся с колен, оглядел палату. Клинка не было, но я, на всякий случай, прошёлся по палате. Заглянул за кресла, под возвышение, в тёмные углы, куда факельный свет не доставал.

И нашёл.

У самого трона недобро блеснуло железо.

Я нагнулся, поднял нож, повернул к огню и, разглядев как следует, сплюнул себе под ноги.

— Он? — спросила Маша, шагнув ближе. — Этим резали?

Я кивнул. Клинок был в крови по самую рукоять и в этом деле ошибки быть не могло.

Митрополит смотрел на меня. Он заметил на моём лице крайнее недовольство.

— Что тебя так осерчало, Дмитрий Григорьевич? — спросил он. — На тебе лица нет.

Я повертел нож в пальцах, поднёс к самым глазам. Рукоять с обмоткой была мне знакома до последнего витка ремешка, а на черенке чернела зарубка, которую я когда-то сам нанёс шилом, чтоб не путать своё с чужим на общем верстаке. И сталь я признал в единый миг по волнистому её узору, по глухому отливу, каких больше ни у кого в округе не водилось. Это был мой нож, сделанный из дамасской стали. Одна из первых моих работ, и во всех походах он был при мне.

— Это мой нож, владыко, — сказал я.

Глава 7

Нож я обтёр от крови о край сукна и сунул себе за пояс. После чего подошёл к Марии.

— Надо срочно закрыть все ворота в Кремль. Все до единого. А после начать обыски… всех помещений, подклетей, конюшен.

— Что ты хочешь искать, Дмитрий? — спросил Варлаам.

— Когда убивали Михаила, убийца… или убийцы… должны были измазаться кровью. С разрезанным горлом кровь хлещет во все стороны. Надо искать одежду… — я задумался, формулируя мысль. — И всю стражу, что стояла нынче на карауле, надо допросить. Кто входил, кто выходил, что слуги приносили. Надо понять, как убийцы вообще оказались здесь, в этой палате, с Михаилом. — И, ещё немного подумав, добавил. — И у покоев, где Михаил отдыхал, выставить людей. Может, осмотрев его комнату мы сможем понять, с кем он встречался перед смертью.

— Если ты сейчас сам займёшься сыском, народ не поймёт, — вмешался Варлаам.

— Митрополит дело говорит, — согласилась Мария. И, немного подумав, сказала, что вызовет Шуйского и Холмского.

Я не стал спорить. Прав был владыка, потому как главный подозреваемый, ведущий сыск, это даже не смешно.

Мария посмотрела на тело брата, и плечи у неё опустились. Повернулась к Варлааму, и со слезами на глазах попросила.

— Владыко… позаботься о моём брате.

— Разумеется… — тихо ответил Варлаам.

Первой из палаты вышла Мария, за ней Варлаам, потом я.

Бояр и прочего люда в коридоре стало больше. Заметно больше. Весть о смерти князя разлетелась по Кремлю быстрее пожара, и теперь у дверей малой палаты толклись десятки людей.

Мария остановилась перед ними.

— Бояре, — произнесла она и голос у неё дрогнул. — Князь Михаил Борисович убит. Убийцу найдут, в том моё слово. А покуда сыск не кончен, прошу всех пройти в палату, где заседает Дума, и там обождать.

Это был правильный шаг: всех видных людей под одну крышу, так сказать, под присмотр. Чтобы никто не шастал по переходам, никто не прятал концы.

Вот только бояре нынче слушать не желали.

— А по домам чего нельзя⁈ — выкрикнул кто-то из передних. — Чай не тати мы, чтоб нас по палатам запирать!

Второй ткнул пальцем в мою сторону, и рука у него подрагивала от возбуждения.

— А этот почему не в цепях? Все видели, как он днём князя бил у конюшен!

Третий голос ударил из глубины, из-за чужих спин, где лица было не разглядеть.

— Да что мы блудницу слушаем!

Я повёл взглядом по толпе, выискивая, кто это сказал, и не нашёл никого. Передо мной стояли мужчины с длинными бородами и шапками, прибавить к этому тёмное время суток… в общем, лица сливались. Да и крикун спрятался грамотно, за чужими плечами.

— КТО ЭТО СКАЗАЛ? — повысил я голос, но он утонул в криках.

Толпа слова про блудницу мгновенно подхватила, загудела и осмелела разом, задние напирали на передних, и понеслось по всему коридору: и «срамница», и «мужа в землю, а сама с полюбовником», и требование упрятать её в монастырь, куда и положено таким. Следом прилетело и владыке, что митрополит-де греху потворствует и блуд у гроба князя своей рукой покрывает.

Мария растерялась. И её можно понять. Она только что потеряла родного брата, потом пришлось признаться в том, что мы любовники. Эта ночь была эмоционально крайне тяжелой… и, видимо, слишком для неё. И когда влиятельные бояре Руси, объединённые общей злостью, прут на тебя… этот порыв смогут выдержать немногие.